В память о тебе - Дафна Калотай

— Я, конечно, не стану использовать их без вашего разрешения. Может быть, вы вспомните, когда они были сделаны.

На фотографии они сидели на диване вчетвером. Счастливые, смеющиеся лица ее друзей и мужа. Чья это комната? Не ее, не Герша. Должно быть, снимали у друзей во время вечеринки. Сейчас Нина была даже рада, что не помнит этого.

— Фотографию сделали не позже пятьдесят первого года. Вот этот мужчина — лучший друг моего мужа. Его арестовали весной. Больше я его не видела.

— Сожалею.

Голос Дрю звучал вполне искренне. Лицо ее стало грустным. Нина решила, что она вовсе не плохой человек. Возможно, слишком молода и неопытна… Нина почувствовала себя неловко из-за того, что была холодна с Дрю.

Она вспомнила Герша, подумала о сценах из прошлого, которые последнее время преследовали ее. Лишь бы избавиться от них! Лишь бы избавиться от боли! Она вздохнула, и этот вздох отозвался болью в спине.

— Я не понимала. Сначала я верила, что антисемитская кампания в стране оправданна, что Герш совершил какое-то преступление. Я была балериной и не интересовалась ничем, кроме танцев. Я закрывала глаза на то, что людей забирают среди ночи и никто их больше не видит.

Полезно излить душу, даже если собеседник такая вот молодая женщина, не способная понять глубокого смысла ваших слов.

На фотографии Вера выглядела какой-то рассеянной.

— И у этой девушки тоже была нелегкая жизнь. Ее родителей арестовали. Потом она переехала в Ленинград, который во время Великой Отечественной войны подвергся блокаде и разрушению. Многие ее знакомые погибли. А потом у нее отобрали человека, которого она любила больше всего на свете. — Нина моргнула. — Она была моей близкой подругой.

Две девочки, танцующие в грязном дворе на носках своих туфель…

— Но мы поссорились.

В голове Нины зародилась слабая надежда: сейчас Дрю начнет задавать вопросы, и она наконец избавится от бремени, рассказав все. А это, может быть, избавит ее от назойливых воспоминаний.

Но Дрю только сказала:

— Она очень красивая.

Конечно, все так говорили. Отложив фотографию в сторону, Нина накрыла ее другим снимком.

— А эта фотография сделана в августе пятьдесят первого, — сказала она. — Я помню. Мы были на даче. Снимала моя подруга. Фотоаппарат был не ее… а его.

Нина указала на место, где должна была находиться отрезанная часть снимка. Она ясно помнила, кто там был изображен, но — хоть убей! — не могла вспомнить, кто мог отрезать от снимка Сергея. Кому принадлежала фотография раньше?

— А это кто? — спросила Дрю, указывая на Полину.

— Еще одна моя подруга.

Хотя при жизни Полины они никогда не были по-настоящему близки, глаза Нины наполнились слезами. Она попыталась отвернуться.

— Еще у меня есть письма, — немного нервно сказала Дрю. — Возможно, вы их узнаете?

Слезы туманили взгляд Нины. Дрю развернула письма и положила их перед ней. Почерк показался Нине знакомым, но она так и не смогла вспомнить, кто это писал. С ужасом она поняла, что одна из слезинок катится по щеке, и, с трудом подняв руку, смахнула ее.

— Я не знаю, чьи это письма. Пожалуйста, заберите их. Можете использовать фотографии для каталога. Я разрешаю.

Боль все усиливалась. Терпеть было выше ее сил.

Этим летом в «Победе» их ехало только трое. Дни напролет шел дождь, и глинистая дорога размокла и утопала в грязи. На ветру колыхались, искрились на солнце мокрые поля ржи. Ели и сосны казались выше, раскидистее, зеленее, чем на самом деле. А вот дача оставалась прежней: каменная веранда обсажена белыми лилиями, а чуть дальше сороки с длинными хвостами склевывают что-то на земле — должно быть, семена.

Снова пошел дождь. Вера собралась варить ячменный суп, а Виктор пока собрал ведерко влажной от сырости малины. «Надо будет съесть ее побыстрее, а то испортится». Нина растопила печь, и кухня наполнилась ароматом горящего дерева. Потом она разожгла самовар.

В ту ночь Нина долго лежала в постели без сна. Бледный свет луны проникал в комнату через неплотно задернутые занавески. Страшное лето! Герш арестован. Виктор ходит мрачнее тучи и пьет, как извозчик. Вера печальная и худая как щепка. А еще Нину гложет чувство вины: она пообещала мужу то, чего выполнять не собирается. Все плохо. Все прогнило. Она наконец задремала. Сидевший неподалеку соловей завел свою однообразную песню. Тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох… Звук высокий, четкий, словно метроном. Ей вспомнился Герш. Тот тоже умел красиво насвистывать.

Призрак… Хотя Нина не верила в привидения, ее охватило странное чувство… Тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох…

Она, не вполне отдавая себе в этом отчет, заговорила с Гершем:

— Что ты хочешь сказать? Скажи, прошу тебя! Объясни, что случилось! Что ты такого натворил?

Проснувшись рано утром, она решила приготовить из остатков малины пунш. Дождь закончился. Ярко светило солнце. Воздух был парким от избытка влаги. Нина искупалась в реке, но вскоре снова почувствовала себя липкой от пота. Сквозь полог леса пробивалось солнце. Свет играл с тенью.

Виктор проснулся гораздо позже жены. На часах было уже почти десять. Он вышел в кухню, сонно потирая глаза.

Обрадовавшись, что уже не одна, Нина сказала:

— Доброе утро!

— Если бы… Эта чертова птица не дала мне поспать. Доброе утро, Верунчик!

Сонная Вера пришла за ним в кухню. Виктор взял кувшин для воды и направился к колодцу.

— Ты слышала пение? — спросила Вера.

Нина нервно засмеялась.

— Слышала.

— Я вспоминала его…

— И я тоже.

— Мне почудилось, что он рядом. Вернее, его душа. Ужасно, правда?

— Он жив. Его не убили.

— А ты откуда знаешь? — скептически посмотрела на подругу Вера.

Нина едва удержалась от того, чтобы не повторить внушающую оптимизм болтовню Зои. Каждый раз, вернувшись после свидания с Гершем, она говорила: «Замечательное лечение, очень прогрессивное». Аарону разрешалось раз в неделю написать домой письмо. Иногда ему даже позволяли звонить по телефону. Маленькая «награда» за то, что он, в некотором смысле, знаменитость.

— Э-гей!

На веранде стояла Полина в темных очках. Рядом с ней приветственно махал рукой Сергей.

— Я сказала, что мы будем здесь, — прошептала Вера, — но я не думала, что они приедут.

Виктор уже приветствовал нежданных гостей. Женщины вышли из дома. Нина чувствовала себя напряженно. После того как она узнала, кем работает Сергей, не говоря уже обо всей той истории с написанием доносов, ей было неуютно в присутствии Полины.

— Мы возвращались домой и решили к вам заехать, — сказала Полина. — Какое милое место!

Оказывается, они с Сергеем отдыхали неподалеку в правительственном санатории. Виктор не проявил ни малейшего беспокойства из-за приезда нежданных гостей и повел себя как радушный хозяин, так что Нина даже заподозрила его в скрытом актерском таланте. Сергей порывисто поцеловал руку Нины, а потом неуверенно дотронулся до Вериной руки, словно сомневаясь, разрешат ли ему это сделать. Его губы нежно прикоснулись к тыльной стороне ее ладони, но голос был таким же холодным, как обычно.

— Приятно с вами встретиться.

Сергей принес букет желтых лилий «этому дому», но преподнес их почему-то Вере. Полина не отрывала от Сергея глаз и явно гордилась им. Казалось, она говорила: «Смотрите, вот это кавалер! Сейчас так трудно найти настоящего мужчину!» Солнцезащитные очки ей очень шли. Лицо Полины покрывал толстый слой косметики, и Нина решила, что странные сероватые пятна, должно быть, еще не совсем сошли. Это все нервное. Что-то определенно беспокоит Полину…

— Вы и представить не можете, сколько там сортов лилий, — рассказывала она о санатории. — И повсюду — заросли орешника. Так красиво!

Нина направилась в дом за пуншем, Вера пошла за ней.

— Возьму еще стул.

— Что им от нас нужно?

— Может, просто заехали. Не стоило говорить, что мы будем здесь.

Через окно Нина видела, что гости уже сидят рядом с Виктором. Над ними струились потоки света. На веранду с плетеным стулом вернулась Вера.

Нина вынесла поднос с пуншем и стаканами.

— Хорошо отдохнули? — спросил Виктор.

Откинувшись назад, Сергей медленно, сосредоточенно раскуривал терновую, как у Сталина, трубку.

— Замечательно! — восторженно заявила Полина. — Вы не поверите! Двадцать десятин земли, осиновые рощицы…

— Полина ежедневно танцевала, — сказал Сергей.

— Мне приходилось. В санатории такая вкусная еда! Тебе тоже не мешало бы заняться гимнастикой. — Она игриво шлепнула Сергея по животу. — Кое-кто отрастил себе брюшко.

— Я играю в крокет. Это тоже гимнастика.

— А я в крокет играть не умею, — довольно зевнув, сказала Полина.