В память о тебе - Дафна Калотай

— Szaloncukor!

Григорий заметил ликование в глазах Золтана.

— Я думаю, интересно вернуться в края, откуда вынужден был бежать много лет назад, — продолжал венгр. — Теперь я могу говорить все, что думаю, без риска для жизни. Живя здесь, я забыл, как чувствует себя человек, над которым нависла смертельная опасность из-за опрометчиво сказанного слова. Быть интеллектуалом, понимать, что на самом деле происходит в стране, было во времена моей молодости крайне опасно. Быть тем, кто ты есть, значило постоянно оглядываться, всегда быть начеку.

Григорий задумался. Золтан не был гигантом от литературы, скорее его деятельность можно сравнить с подстрочным примечанием к списку великих побед культуры над тоталитаризмом. Как литературному душеприказчику поэта Григорию выпадает редкая удача самому стать причастным к этой борьбе, если, конечно, он сможет найти переводчика и издателя поздних работ Золтана. Поиски займут много времени, но для чего, в конечном счете, дана жизнь, если не для этого?

— Эта страна долгие годы была мне вторым домом, но этот дом, смею заметить, не из комфортных. Не уверен, что когда-нибудь смогу почувствовать себя в Америке не иностранцем. Сегодня утром я читал свои записи… Не знаю, Эвелина, говорил ли вам Григорий, что я пишу воспоминания на основании своего дневника… Так вот, я перечитывал записи, сделанные мною после приезда в Штаты. Тогда я обращал внимание на такие вещи, о которых сейчас и не задумываюсь. До переезда в Америку я долгое время жил в Лондоне и даже не представлял, насколько британцы и американцы не похожи. Как только я сошел с трапа самолета, эта непохожесть сразу же бросилась мне в глаза.

— И в чем она? — спросила Эвелина.

— Ну, все куда-то спешат, жестикулируют. Все в этой стране находятся в состоянии постоянной спешки.

— А что, в Англии никто никуда не торопится?

— Британцы не демонстрируют свои эмоции на людях. Американцы несдержанны. Они клянутся, ругаются и похлопывают друг друга по спине. До приезда в Штаты я ничего подобного не видел.

Григорий кивнул, вспоминая собственную реакцию.

— Я испытал настоящий шок при виде американских домов, — сказал он. — Никогда не забуду изумление, которое почувствовал при виде разбросанных по пригороду огромных зданий. Я не верил, что такое возможно. Там были комнаты, в которых никто никогда не жил. Владельцы называли их комнатами для гостей.

Золтан согласно кивал головой.

— Эта страна была радушной хозяйкой, но я всегда чувствовал себя здесь гостем. Ты меня понимаешь?

— Да, понимаю, — сказал Григорий. — Мне тоже здесь не всегда уютно.

— Вы эгоисты, — улыбнулась Эвелина.

— Что касается эгоистов, то я знаю одного, — сказал Золтан. — Я только что прочел воспоминания Берлиоза. Давайте поговорим об эго.

Он начал говорить о книге, но Эвелина прервала его:

— Не хочу показаться невежливой, но у меня замерзли ноги. Вы можете продолжать, а мне надо перебираться на ковер.

Григорий заметил, что она дрожит.

— Бедняжка, — сказал Золтан. — Идите согрейтесь.

Проводив Эвелину взглядом, Григорий почувствовал укоры совести. Нельзя оставлять ее одну. Без сапожек она выглядит такой беззащитной! Он винил в этом не только Роджера и Хоан, но и себя. Как ей, должно быть, трудно с человеком, который не хочет «спешить».

К столику с напитками подошла Натали Тьерри, профессор-социолог, и Золтан начал рассказывать им о первых любовных приключениях молодого Берлиоза. Вскоре Григорий потерял нить повествования. Он думал о Дрю Брукс. Она звонила ему вчера. К сожалению, он прослушал записанное на автоответчик сообщение слишком поздно, рабочее время давно закончилось. Ему нравились мягкие нотки ее голоса. Дрю извинилась, что не позвонила раньше, неделя выдалась на редкость загруженной. Она только что вернулась из отпуска и теперь вынуждена много работать… Григорию импонировали ее уверенность, энергичность и независимость. Его восхищало даже то, что вместо электронной почты она предпочитает звонить по телефону. Слишком уж много людей в наши дни боятся общаться с незнакомым человеком по телефону.

«Я прочла ваши переводы, — под конец заявила Дрю Брукс, — и хотела бы обсудить кое-что».

Григорий почувствовал глубокое облегчение. Две недели молчания закончились. Он уже начинал думать, что, получив книгу, Дрю решила: будет неудобно, если она встретится с Григорием прежде, чем прочтет ее. Или, возможно, стихи оставили ее равнодушной. Или она вообще их не читала. Прошлый месяц Дрю занималась вопросами, связанными с жизнью и коллекцией ювелирных украшений Нины Ревской, так что стихотворения Ельсина должны были вызвать у нее определенный интерес. Согласно кивая, пока его коллеги обсуждали Берлиоза, Григорий размышлял над тем, стоит ли рассказать Дрю всю правду о кулоне, стихах, письмах и фотографиях из виниловой женской сумочки. Просто выложить ей все. Пусть использует при написании своего каталога, памфлета или как там оно называется. Она уже читала стихи. Наверное, ей будет любопытно сравнить их с письмами…

Нет. Нет. Но почему «нет»? Он может показать ей письма. Но почему она должна заинтересоваться? Никому ведь не интересно. Немного подумав, Григорий решил, что Дрю, возможно, станет исключением.

К нему подошел Билл Мур и, качая головой, принялся комментировать недавний ультиматум президента.

— Надеюсь, они начнут демонтировать свои ракетные установки, — из желания поспорить с Биллом заявил Григорий. — Возможно, Хусейн одумается.

— Ага, а «Ред Сокс» станут чемпионами, — покачав головой, сказал Билл Мур, а потом, как обычно, пустился в утомительную для слушателей критику президента. — Осталось потерпеть еще один год этого безумия, и мы от него избавимся.

Григорий что-то отвечал собеседнику, вполуха слушал, что говорит ему Билл Мур, но душой был далеко отсюда. Он потерял интерес к этим людям. Ему не о чем было разговаривать с коллегами. Когда это случилось? После смерти Кристины или недавно? Он слишком задержался на кафедре, из года в год читая одни и те же предметы, посещая одни и те же научные конференции, публикуя статьи о Викторе Ельсине и его окружении. Теперь вся эта бурная деятельность казалась лишенной смысла. Даже его коллеги, которых он когда-то считал своими друзьями, на самом деле таковыми не были.

Билл, должно быть, заметил его отсутствующий взгляд, извинился и отошел. Между тем Натали и Золтан, поговорив о корриде и Билле Холидей[48], принялись за творчество Малларме[49] и Верлена[50]. Григорий слушал их, но в дискуссию не вступал.

«Надо поговорить с Эвелиной», — сказал он себе.

Она стояла неподалеку, разговаривая с преподавателем социологии по имени Адам. У него была атлетическая фигура и светлые волосы, как у Эвелины. В дырочку у нее на чулке выглядывал большой палец. Даже отсюда Григорий видел, что ноготь покрыт темно-красным, поблескивающим на свету лаком. Похоже на свежую ссадину. Эвелина казалась довольной, но скрещенные на груди руки выдавали чувство дискомфорта и тревоги. Григорий почувствовал прилив нежности. «Можно по-разному любить человека, — сказал он себе. — Существуют разные виды любви». Снова наполнив стакан ликером, он подошел к Эвелине.

Восьмое марта. Выходной день, но только не для Нины. Обычно мужчины дарят на Восьмое марта цветы, а Виктор подарил ей маленькие золотые часики. Самый красивый и в то же время практичный предмет, какой она видела в жизни. Швейцарская работа. Виктор купил их во время командировки во Францию. Цепочка браслета обхватывала запястье, словно змейка. Переливающийся на солнце циферблат был таким крошечным, что Нине приходилось подносить его к глазам. Олицетворение роскоши, граничащей с бесполезностью.

Во время репетиций Нина часики снимала. Сейчас она, положив их на запястье, пыталась застегнуть браслет.

— А вот и ты! — сказала Вера, застав Нину в гримерке. Она уже переоделась и была готова идти. — Сегодня утром Гершу звонили из секретариата Сталина. — Вера запнулась, словно и сама не верила в такую возможность. — Ему приказали прибыть в Кремль.

Нинины глаза от удивления стали круглыми.

— Зачем?

Вера покачала головой.

— Ничего хорошего… Хотя кто знает? — с отчаянием и надежной сказала Вера.

— Когда назначена встреча?

— Не знаю точно… Сегодня после обеда… Я не могу пойти к нему домой, вдруг Зоя сейчас там.

— Я попрошу Виктора… Мы можем зайти к нему вместе. Я узнаю, что к чему, и сразу тебе сообщу, хорошо?

Вечером они зашли к Гершу. Там их встретила сердитая и встревоженная Зоя. Наконец вернулся Герш. Вид у него был усталый, но совсем не испуганный.

— Что случилось? — бросилась к нему Зоя. — Ты встречался с ним? Что он тебе сказал?