Бегущая в зеркалах - Мила Бояджиева

- Увы, профессор, не вылепили, а лишь только починили, - вздохнул Йохим.

Покорный внешним обстоятельством, кротко подчиняющийся чужой воле, он вступил на заколдованную территорию, с удивлением обнаружив, как тяготит, как раздражает его здесь привычное смирение...

Нелли все же вернулась к началу занятий в университет, а оставшийся в одиночестве Йохим погрузился в работу. Сосредоточенно и вдумчиво входил он под руководством Леже в ту область медицины, которая могла дать ему магическую власть. Власть над плотью и небрежной природой, власть художника, к которой он всегда тайно стремился.

10

Для французов Остин Браун был немцем, для немцев - итальянцем, для итальянцев - французом. Но русским он был только с одним человеком - с Александрой Сергеевной Меньшовой.

В 1947 году, получив от Соммерса полный пакет документов, юридически обосновывающих пребывание во Франции г-на Остина Брауна, Остап обнаружил письмо, написанное Зуевым еще в мае сорок пятого, то есть в последние дни его жизни.

"...Римляне не любили глагол "умирать". О том, кто ушел, они говорили "пожил". Не замечая, видимо, в своей гордыне, что отягощают умершего грузом огромной ответственности.

Я - пожил. То есть использовал всю меру отпущенных мне сил и времени. Но могу ли я вздохнуть с удовлетворением? Подведение последних итогов - не радостное занятие. В выигрыше здесь можно оказаться лишь шуллерской уловкой - с помощью вороватого лукавства. Но именно она стоящему на последней ступени кажется особенно постыдной.

Уйти легко, без кучи неоплаченных счетов, можно только в юности, когда душу еще не тяготит ответственность этого "пожил" - долг растраченной жизни...

Помнишь, у Мандельштама:

И прямо от страничек "Альманаха"

От белизны его первостатейной

Спускались вниз, ступенями без страха,

Как в погребок за кружкой Мозельвейна...

Я ухожу со страхом. Со страхом за тех, кого оставил и кому не сумел помочь.

В качестве моего жизненного долга примите это имя и адрес, и когда будет совсем уж невмоготу - воспользуйтесь им. Это свои..."

И вот уже два десятилетия Браун приезжал сюда, на рю Сен Симон в тихий, забытый временем дом, чтобы побыть Остапом - говорить, думать и чувствовать по-русски.

Александра Сергеевна хранила память о России с каким-то маниакальным упорством, боясь не только что-либо изменить в самом доме, усадьбе или обстановке, но бдительно следя за всеми мелочами, сохранившими не просто музейную ценность, а подлинную свою бытовую функциональность. В этом доме грелки, кофеварки, лампы, газетницы, чернильницы, туалетные приборы, всевозможные расчески, флакончики, зеркальца, вывезенные в предреволюционные годы из подмосковного имения Меньшовых, жили своей нормальной, отнюдь не старческой жизнью. Единственной уступкой времени был телевизор, упрятанный, правда, как символ постыдной капитуляции, с глаз долой - в личный кабинет Александры Сергеевны. Здесь она и сидела, не отрывая от экрана растерянного виноватого взгляда, когда в дверях появился Остап.

Он застал Александру Сергеевну перед телевизором в ее кабинете, который воспринимал уже как частицу своей жизни, и еще чьей-то другой, быть может, Зуевской. Ведь эта комната, с покрытыми синьковым штофом стенами, с "павловской" мебелью красного дерева, с бронзовыми светильниками, текинскими ковриками, с выцветшими фотографиями на стенах, с переплетами русских дореволюционных изданий за стеклянными дверцами высоких шкафов, с особым запахом муската и высохших трав, не могла и присниться обитателю барачной коммуналки рабочего "тракторного поселка". Но оттуда, от детских чтений Дюма, через заброшенный зуевский Клеедорф, через Толстого, Тургенева, а позже Набокова - тянулась ниточка узнавания. Именно эта комната была для Остапа Россией, домом, который от потерял.

- Остап, что же это? Что, что происходит?! - бросилась к нему Александра Сергеевна и разрыдалась. Он обнял ее за плечи, и, взглянув поверх седенькой дрожащей головы на экран, понял все: любительская, прыгающая кинокамера, выныривая из-за чьих-то спин, прорывалась к центру пражской площади, где среди чужой нарядности по-хозяйски весомо двигались краснозвездные танки.

"...По сообщению ТАСС в ночь с 20 на 21 августа союзные войска стран Варшавского договора, выполняя свой интернациональный долг, вступили на территорию Чехословакии..."

ЧАСТЬ 6. АЛИСА

1

Алису спасли, откачали, вылечили. Соседская такса, скулившая под дверью и две санитарки экстренной помощи пять часов промывавшие желудок самоубийцы, успешно выполнили миссию Рока - вернули к жизни заблудшую душу. Но похороны в семье Меньшовых все же состоялись. В тот день, когда Алиса очнулась на больничной койке, ее родные проводили в последний путь Веру Степановну, Верусю, скончавшуюся на месте с телефонной трубкой в руках. Ее сердце не выдержало сообщения о самоубийстве "правнучки".

Алиса, отосланная родными в чрезвычайно престижный санаторий "психорелакса" под Лозанной, набралась сил, отлеживаясь в грязевых источниках и подвергаясь модной гипнотерапии на открытой веранде в стиле Ренессанс. Через полгода навещавшие ее родители, а, главное, доктор Фоке последователь Фрейда и Адлера, пришли к выводу, что мадмуазель Грави вполне пригодна к дальнейшему существованию "в миру".

Кем она теперь была? Раскаявшейся преступницей, признавшей неправомочность самоистребления и опасность гордыни? Экспримадона, смирившаяся с участью хористки, или мечущаяся между светом и тьмою слабоумная пациентка, сменившая за два года с десяток психоаналитиков?

Для медиков она была трудной больной, перенесшей тяжелый нервный срыв, вследствие гибели возлюбленного и потери не только ребенка, но и надежды на возможность будущего материнство. Для родных страдалицей-неудачницей, патологически ранимой, обращение с которой требовало предельной осторожности.

Окружающие считали Алису мрачным человеком, в присутствии которого всякий ощущал неприличность собственного благополучия и жизнерадостности. Заметно было, что прошлое этой печальной и прекрасной, как надгробное изваяние, женщины омрачает трагедия, тяжесть которой она ни с кем делить не собирается. Алиса легко переносящая поверхностные светские контакты, с трудом шла на более тесное сближение с людьми, не рассчитывая на сострадание и не пытаясь скрыть свою обособленность.

По протекции бабушки, много лет дружившей с Мари-Бланш де Полиньяк дочери знаменитой Жанны Ланвен, основоположницы всемирно известной парфюмерной фирмы, Алиса Грави, покинув санаторий, начала работать в "Доме Ланвен" художницей. В Отделе "оформления и декора" числилось еще три постоянных сотрудника, кроме того, фирма в особо ответственных случаях заключала контракты с каким-либо известным художником, чье имя придавало парфюмерному шедевру особый изыск.

Еще в 1927 году, ко дню рождения дочери Маргариты, Жанна Ланвен, прошедшая к тому времени блистательный путь от шляпной модистки до хозяйки крупного производства, создала духи "Арпеджио", прославившие ее как парфюмера. Новые духи были названы глашатаями моды "песней радости, сочетающей грацию музыки Дебюсси с утонченностью стихов Аполинера", а эмблема известного дизайнера Поля Ириба, украсившая флалкон, стала символом процветающей фирмы. И хотя рецепт "Арпеджио" после смерти Жанны был утерян, Дом Ланвен на престижной парижской улице Буасси д'Англас вошел в список лучших европейских салонов высокой моды.

В кабинете Алисы в специальной, слегка подсвеченной из глубины нише, покоился полуметровый черный шар с золотой круглой пробкой и знаменитой эмблемой на глянцевом боку: округлыми, завихряющимися линиями Поль Ириб соединил силуэты женщины и девочки, устремленные друг к другу: Жанна Ланвен и Маргарита, взявшись за руки, навеки запечатлелись в экслибрисе "Арпеджиоо", символизируя неразрывную связь матери и дочери.

Алисе нравилось смотреть на гладкую черноту гигантского рекламного флакона. Шар привороживал ее и, возможно, благодаря ему, напоминавшему о чем-то несбывшемся, благодаря намеку, заключенному в замкнутой загадочной округлости, она и осталась здесь. А вовсе не потому, что Александра Сергеевна всеми силами старалась вытащить внучку из апатичного одиночества к "людям, к интересному делу".

Алиса, вошедшая в Отдел как протеже "сверху", быстро сделала успехи, проявив незаурядное художественное чутье в переводе обонятельных ощущений в зрительные. Все запахи, которые она научилась различать с профессиональным, загадочным для обычного человека, умением, приобретали в ее воображении пластическую форму, цветовое насыщение и общий, чувственно-символический колорит, свойственный именно этому пахучему объекту.

У нее был особый вкус, с нервом и горчинкой, с пристрастием к сумрачно-погребальной гамме и аристократической простоте, а так де прирожденное чутье художника, которому не надо объяснять, что запах свежести может быть гладким, глянцевым или шершавым, прозрачным, остро кристаллическим, или матовым, летящим или текучим, что он может нести радость весенней капели или пронзительную грусть прощальных осенних скверов. Все зависит от сопровождения, от аранжировки букета свежести.