В память о тебе - Дафна Калотай

Розу Синтия поставила в высокую узкую хрустальную вазу на столике в прихожей, чтобы Нина могла любоваться ею, сидя в гостиной. В квартире было жарко. Батареи грели во всю, и Нина подумала, что долго цветок все равно не простоит. Вон уже и бутон начал раскрываться. Жизнь не похожа на романтическую любовь. Стремительный расцвет, а потом лепестки начнут опадать один за другим, пока не осыплются все.

Удивленный Виктор в дверях гримерки и огромный букет роз в его руках…

— С вами все в порядке, милочка? — раздался голос Синтии из кухни.

Сегодня, конечно же, никакого лука. Билли заказал столик в маленьком ресторанчике, расположенном в Сауз-Энд.

Рядом с розой стояла поздравительная открытка со щенком.

— Да, спасибо, — ответила Нина, хотя к ней уже возвращалось темное, всепобеждающее чувство вины и стыда.

Синтия, словно специально не давая ей задремать, гремела в кухне кастрюлями и сковородками.

Вдруг громко зазвонил телефон.

— Я возьму трубку, Синтия! — спокойным голосом заявила Нина, хотя опыт последних лет подсказывал ей, что телефонный звонок редко означает приятные новости.

Это была Дрю.

— …из «Беллера».

— Я помню, откуда вы, мисс Брукс. Нет нужды повторять это каждый раз.

— Да, хорошо. Я звоню, чтобы сообщить о маленьком несоответствии между заявленным вами и фактическим качеством одного из будущих лотов.

Сердце Нины екнуло. Опять лишние заботы!

Проблема заключалась в серьгах-гвоздиках, которые в сентботольфском каталоге значились как изумрудные. Дрю ровным, лишенным малейших следов тревоги голосом объяснила:

— Работая с вашими драгоценностями, оценщики пришли к выводу, что это не изумруды, а диоксид хрома.

Химический термин был незнаком Нине. Ее пульс участился от осознания того, что ее поймали на лжи.

— Я не знала. Меня ввели в заблуждение.

— Это распространенное явление, — заверила ее Дрю. — На жаргоне ювелиров диоксид хрома называют сибирским изумрудом. В Сибири его полным-полно. Неудивительно, что и у вас нашлись серьги с этим камнем.

— Значит, все-таки изумруд, — облегченно вздохнула Нина. — Только сибирский.

— Нет. Его называют изумрудом только из-за цвета. На самом деле этот камень полудрагоценный и ценится намного ниже настоящего изумруда.

— Понятно.

Как ни смешно, но сердце снова учащенно забилось, как в тот день, когда она впервые открыла малахитовую шкатулку, в которой поблескивали зелеными огоньками серьги. Легкое замешательство, не больше.

— В моей практике такое часто случается. Сибирские изумруды легко спутать с настоящими драгоценными камнями.

Нинино горло сдавил обруч. Сибирские изумруды…

«Интересно, Виктор знал? Или он был уверен, что покупает настоящие изумруды?»

— С вами все в порядке? — Голос Дрю громом раздавался в ушах Нины. — Вы меня слышите?

— Не кричите!

— Извините.

Нине показалось, что молодая женщина вот-вот рассмеется.

На следующий день Дрю приехала к ней домой, чтобы взять список с именами членов семьи ее покойного мужа. Оказалось, что Нина вывела кириллицей лишь одно имя, объясняя это тем, что ничего не знает об отце Виктора и кроме свекрови вообще никого не знает. Дрю постаралась не потерять хладнокровия.

— Я также хотела бы напомнить вам, — сказала она, — о сопроводительной информации к мероприятию, которое предшествует аукциону. Для визуального сопровождения мне нужны фотоснимки любых личных предметов или документов, относящихся к драгоценностям. Например, какая-то драгоценность является подарком. Было бы неплохо показать открытку дарителя, которую он прилагал к своему презенту, или его фотографию. Мы отсканируем и оцифруем старые снимки.

«Снова цифровые фотографии! Куда ни сунься, всюду цифровые фотографии! Прямо какая-то эпидемия!»

— Боюсь, у меня не сохранилось ничего подходящего.

Дрю, казалось, чего-то ждала.

— Ну, не обязательно личные документы, — наконец сказала она. — Можно что-нибудь, связанное с балетом. Что-нибудь со времен вашего переезда в Бостон. Или просто имена известных людей, с которыми вы общались. А я поищу архивные фотографии. Это заинтересует публику.

— Хорошо, — сказала Нина, зная, что только так она сможет на время избавиться от Дрю.

Гостья поблагодарила ее, сказала, что очень довольна работой над этим проектом, и пожелала Ревской доброго вечера. Но чувство разочарования не покинуло Нину даже тогда, когда она повесила трубку.

Сибирские изумруды.

Аукционный дом… каталог… эксперты… Новая головная боль… Сколько неприятных открытий можно сделать «благодаря» им!

Последние теплые осенние деньки. Ярко-красные цветы флокса. Город утопает в желтом цвете опавшей листвы. Потные ладони рук сжимают брусья. Бесконечные утренние упражнения и дневные репетиции. Волнительное предвкушение вечернего спектакля.

Сегодня — второе представление сезона.

Нина сидела в гримерке, положив натруженные ноги на стул Полины, и наблюдала за тем, как Вера подкрашивает ресницы. Над горящей свечой в стоящей на треноге маленькой посудине объемом со столовую ложку она растапливала немного черной субстанции, брала капельку маленькой деревянной палочкой и подносила ее к реснице. Раз — и капелька застывает на ней. Вера научилась этому у одной балерины из Кировки.

— Трудоемко, но это того стоит, — цепляя очередную каплю, сказала Вера Нине. — Особенно сегодня.

Ведущая балерина Большого театра Галина Уланова[23] заболела, и ее партия в «Лебедином озере» была разделена: Вера будет танцевать партию королевы лебедей Одетты, а Нина — ее злокозненного двойника Одилии.

— Если хочешь, я помогу тебе накраситься, — предложила Вера.

— Нет, спасибо.

Нина опасалась подносить горячий воск так близко к глазам. Еще она чувствовала легкую обиду за то, что руководство театром не посчитало ее (или Веру) способной самостоятельно исполнить партию Одетты-Одилии. Они что, недостаточно высокого мнения о ее отточенных бурре и батманах, двойных пируэтах и арабесках? Они что, не видят, как ее тело откликается на смену настроений в музыке Чайковского? Балетмейстер провел с ними репетицию, а потом произнес ободряющую речь, напомнив, что дирижер в случае необходимости поможет им. Гардеробщица перешила украшенный черным оперением костюм Одилии на Нину, но пока балерина предпочитала ходить по гримерной в трико. Она все равно появится на сцене только после антракта.

— А если это скажется на зрении?

— Да нет, ничего страшного. Ты скоро привыкнешь.

Одна за другой на кончиках длинных ресниц Веры застывали малюсенькие черные капельки. Теперь глаза казались широко распахнутыми, и это придавало ее лицу выражение детской невинности. Верина красота поражала Нину. Ее удивляло, что в детстве она не замечала, насколько та красива.

У взрослой Нины Ревской не было близких подруг, и с появлением Веры ей пришлось вернуться к забытому чувству духовной близости со своей ровесницей. Последние недели ознаменовались для нее постепенным привыканием не только к новым, недавно возникшим отношениям, которые подразумевает женская дружба, но и к самой Вере, повзрослевшей и очень изменившейся за годы их разлуки.

Сегодня вечером, правда, червь зависти грыз ее сердце. Если бы Вера не приехала из Ленинграда, Нине достались бы обе партии, а не только Одилии. «Не завидуй», — сказала она себе, подшивая носки пуантов толстой розовой ниткой, так они прослужат дольше. Сегодня вечером понадобится вся их прочность: партия Одилии полна сложных пируэтов. А еще ей надо собраться и думать не о судьбе бедной Одетты, а вжиться в образ решительной Одилии, которую ее отец фон Ротбарт привел к столь печальному концу.

Доведя свои ресницы до совершенства, Вера задула свечу, вытерла емкость, в которой готовила тушь, и спрятала ее в туалетный столик. Вообще-то, согласно правилам, зажигать свечи в гримерных было запрещено. В конце Вера поставила по маленькой красной точке недалеко от уголков глаз.

Как многого они достигли, думала Нина, с того июньского дня, когда не имели ни малейшего представления, что такое батман. Образы прошлого вдруг нахлынули на нее.

— Как ты тогда боялась! — против воли вырвалось у Нины.

Вера удивленно посмотрела на подругу.

— Я говорю о вступительном экзамене в училище.

Верин взгляд стал отрешенным, словно она мало что помнила о том времени.

— Для меня это был… трудный день. Как раз тогда забрали моих родителей.

Ее голос предательски дрогнул. Нину обеспокоила такая реакция. Неужели подруга до сих пор не может отойти от случившегося? В конце концов, нет, похоже, человека, которого так или иначе не коснулось бы это. Из трех ведущих балерин Большого театра две — Семенова[24] и Лепешинская — пережили арест мужей. Муж Семеновой был расстрелян. В прошлом году, например, за одной из девушек прямо в гримерную зашел человек в форме сотрудника госбезопасности и больше ее никто не видел. Через пару дней ее имя исчезло из всех документов. А окружающие вели себя так, словно ее никогда здесь и не было.