Женщина в лиловом - Марк Криницкий

Эти слова она сказала печально. Может быть, за ними даже почувствовался вздох. Ее голос был Колышко так же симпатичен, как и почерк.

— Я очень смущен вашим обращением, — сказал он. — Я не знаю, чем я заслужил. Мы так мало с вами виделись. К тому же я страшно занятой человек. Вы представляете? У нас строительный сезон в разгаре.

— Я ничего, ничего не прошу у вас и ни на что не надеюсь. Я уважаю занятых людей. Но, может быть, всего полчаса, от шести до половины седьмого у меня сегодня вечером?

Он колебался, что ответить, застигнутый врасплох.

— Если это так необходимо, Вера Николаевна…

— Благодарю вас. Итак, ровно в шесть?

— Ровно в шесть.

— До свидания.

— До свидания.

Правда, это был час, когда он обещал позвонить Сусанночке. Но он позвонит ей немного позднее.

Он положил трубку. Все это произошло с такой внезапностью, как будто его воля и сознание все время оставались ни при чем. Это удивило его и вместе с тем наполнило досадой.

«Кажется, я поступил не так, как бы следовало», — сказал он себе.

Он еще раз вспомнил голос, сухой и твердый, короткие, сдержанные фразы. Несмотря на рискованность положения, она держала себя с поразительным достоинством.

«Она — интересная женщина, — решил он в утешение и извинение себе. — Удивительно, что я вчера ее не заметил».

И его даже вдруг заинтриговало, что он ее увидит.

Новый телефонный звонок напомнил ему, что его трудовой день начался.

III

Она сидела перед ним за чайным столиком в длинной и высокой комнате, задрапированной строгим темно-синим сукном. Мартовское вечернее солнце роняло сквозь глухие драпри на двух окнах куски оранжевого четырехугольного света на старый фарфор, маленькую желтую ручку хозяйки, волчью шкуру у ее ног и черную замшевую туфельку на ноге, которая свешивалась с золотистого диванчика «empire»[3].

Колышко чувствовал себя неловко. Теперь он окончательно припоминал Веру Николаевну. Она просидела у Биоргов весь вечер, не сказав ни слова, и показалась ему незначительной и старообразной. Теперь, с глазу на глаз, он разглядел, что лицо ее молодо, только серьезно, даже сухо. Глаза большие, синие и чуть насмешливые благодаря косо поставленному и удлиненному разрезу. Платье, белое, кружевное, с высокой талией, намечало тонкий, подвижный стан и слабо развитую грудь. Ее острый, немного птичий профиль, смотревший из-под шапки темно-бронзовых волос, почти нависших на узенькие, сейчас вопросительно поднятые брови, усиливал насмешливость.

Колышко сидел, опустив глаза. Она говорила:

— Я не ожидала, что вы будете так снисходительны ко мне.

Но ее чуть сжатые губы, тонкие и красные, сказали ему лукавым выражением:

«Я не ожидала от тебя такой поспешности».

Нравилась ли она ему или нет? Она возбуждала в нем интерес с оттенком легкой вражды. Он просидел у нее почти полчаса и все еще не знал, зачем он здесь. Сначала они сплетничали о Биоргах. Она находила, что у них собирается очень милое общество, но много лишних людей. В личной жизни надо вообще избегать всего ненужного. Последнее слово она подчеркнула. Мы загромождаем свою голову ненужными мыслями, сердце — ненужными чувствами, наши личные отношения — ненужными людьми. Вообще мы живем не так, как хотим. А жизнь, в сущности, проста.

Она чего-то не договаривала. Он ожидал, что она, наконец, скажет самое главное: иначе зачем же он ей был «нужен»? Но часы, играя, пробили половину. Он поймал себя на том, что рассеянно смотрит на серебряный кулон из большого аметиста, висевший у нее на шее.

— Это моя фантазия, — сказала она, чуть сузив глаза. — Я заказала его лично у Тиссандье[4]. Аметист предохраняет от любви.

Лицо ее порозовело. Глаза смотрели неподвижно. Ах, вот как! Но тем лучше!

— Вообще вы любите темно-синие и лиловые тона, — сказал он, чтобы переменить тему.

Ему хотелось скорее закончить неприятный, натянутый визит. Он поднял глаза и с особенным удовольствием огляделся в этой не то библиотеке, не то гостиной, где на низеньких столиках были расставлены дорогие массивные издания и альбомы с литыми крышками. Изящное убранство дополняли цветы, густой аромат которых сливался с тяжелым и липким запахом амбры[5]. Как архитектор он любил стиль, подозревая, что все дороги к красоте, а может быть, и к истине ведут через внутреннее характерно-своеобразное сочетание разнородного в однородном. Сусанночка была недурна, гораздо, в общепринятом смысле, красивее сидевшей перед ним женщины, но в ее комнате были розовые обои и светло-коричневая обивка мебели. Она одевалась по журналам, и в ее одежде чувствовалась рука портнихи. Сегодня она появлялась в красном, завтра в голубом. Ей нравились тюлевые чехлы и всякие ухищрения моды. Пожалуй, ее стиль был в кружевных оборках, беспомощной наивности и немного выпуклых, как у ребенка, глазах. Это был стиль куклы, который, главным образом, и нравился в ней.

— Темно-синий — это цвет ночи, а лиловый — последний цвет в солнечном спектре и вместе последний отблеск заката, — сказала хозяйка. — Он — цвет самого нежного и грустного траура. Лиловый цвет — это также цвет церковных шелков, епископской мантии и вместе цвет весеннего цветка фиалки. Не правда ли, оригинальное сочетание?

Ее тонкие пальцы в чопорном и нервном пожатии были высоко соединены на плоской груди и узкие, обтянутые локти строго прижаты к бокам. Губы сложены дудочкой, точно она собиралась сделать ему поучение. На основании ее слов он мог заключить, что она носит по ком-то траур.

Вечерние квадраты на полу и мебели померкли. В окнах стоял весенний голубой сумрак. Кричали, кружась над черными ветвями, грачи.

Колышко встал. Она его не удерживала и сухо сказала:

— Благодарю вас.

Глаза ее продолжали сохранять непонятное, слегка ироническое выражение, означавшее: «А ты все-таки пришел!» Он покраснел.

«Как глупо с моей стороны было к ней прибежать! — думал он и давал себе слово никогда больше не быть джентльменом. — Она разглядела меня вблизи, и я ей показался уродом. Я хотел быть умным и изящным, но не сумел. В общем, это не более как обыкновенное, хищное нападение со стороны полузнакомой женщины. Телефон 2-41-02. Невыносимо глупо. Я получил по заслугам».

— Я всегда свободна в эти часы, — сказала она, провожая его. — Ведь у меня столько обязанностей. Мы с вами встречались уже несколько раз: при закладке убежища и в колонии для глухонемых.

Ему что-то припомнилось. Взгляд этих больших, синих, чуть раздраженных или иронических глаз с темными веками. Она сделала нетерпеливое движение, точно ожидая, когда же он, наконец, уйдет. Он еще раз откланялся.

«Искательница ощущений», — дал он ей брезгливое и раздраженное определение, уже шагая по улице.

«Впрочем, у нее, несомненно, есть вкус, — думал он, натягивая лайку. — В вещах, в жизни. Она пожелала рассмотреть меня вблизи. Ну и что же из этого? В общем, это забавно, и, во всяком случае, она не может упрекнуть меня ни в чем».

Оставалось только неприятное ощущение, точно он только что был раздет. Странно: ее письмо к нему ставило в невыгодное положение именно ее, а вышло наоборот.

Он протиснулся в вагон трамвая, с весенним громом остановившегося в начале бульвара, погруженного в тихие сумерки с редкими сияющими огнями, и только сейчас вспомнил, что так и не позвонил Сусанночке. Может быть, она ради него не пошла ко всенощной. Заходить к ней по вечерам сделалось для него в последнее время потребностью. Но сейчас он торопился главным образом потому, что знал, что она его ждет. Если он приедет к ней без телефонного звонка, то это будет похоже, по крайней мере, на сюрприз.

IV

Сусанночки он не застал дома. Она была у всенощной. Он пошел в ее церковь, стоявшую в глубине капризной сети переулков. У всенощной он не был уже давно.

Есть сродство между весенним воздухом и спертым запахом горящего воска и ладана. В весенние сумерки приятно слушать молитвенное пение без ясно уловимых слов. Он поместился справа от входа и старался найти высокую фигурку Сусанночки посреди редкой толпы молящихся. Это были постоянные прихожане. Когда-то мальчиком ходил в церковь точно так же и он и даже прислуживал, подавая кадило, в алтаре. С тех пор он сделался оторванным от этого мира. Теперь он воспринимал его по-другому. Венчики из бумажных цветов и белые цветы флердоранжа вокруг медного сияния риз, бисерные воздухи, коричневые, некрасивые лики, строгое, деловое пламя свеч и мечтательные разноцветные огни лампад говорили о жизни, бедной ощущениями, но уверенной и прочной.

Вспомнился крупный, мягкий профиль Сусанночки. Она была большой, взрослый ребенок. Опыт прожитой жизни только слегка скользнул по ее душе, еще лениво и дремотно спавшей. Посещение церкви для нее было своего рода служебным долгом. С понедельника Великого поста у них в доме пахло пережаренным луком и острым запахом селедки. За вечерним чаем подавали по старомосковскому обычаю постный сахар и халву. Многое делалось грешно. Грешно было пить кофе со сливками, но его пили. Грешно было ездить в театр, но сестра Зина увлекалась музыкой и потому должна была ездить на гастрольные спектакли оперы. Зато вместо кекса подавали сушки.