Женщина в лиловом - Марк Криницкий

— Я боюсь, что вы разочаруетесь во мне, — сказал он. — Я — простой мужик из Нормандии.

— Я вас люблю.

Он осторожно поставил ее на сухое место. Издали гремели колеса экипажа. Она улыбнулась ему, извиняясь влажными глазами.

— Никто не должен знать, правда? — сказала она.

Он подумал, страдая, о Сусанночке. Но там же было все давно кончено. Он только намеренно лицемерит с собой. Неужели в самом деле в первый раз в жизни к нему пришла любовь? Она падала как ложное, мучительное бремя, но он радовался. Чего бы он не был готов сейчас совершить ради этой маленькой женщины в серой шляпке, которая стояла перед ним, доверчиво и покорно улыбаясь. Еще за миг перед тем посторонняя, она была сейчас для него самая близкая. А дальше — целый день скучных разговоров и запутанно-нелепых отношений.

— Мне не хочется идти туда, — сказал он морщась.

Лицо ее сделалось сухо-строгим. Губы официально сузились.

— Но это необходимо, друг мой. Необходимо соблюсти все apparences[19].

Кучер, завернув, подал коляску. Где-то просачиваясь, обильно падала вода. Выглядывала остроконечная крыша мельницы, поросшая темным мхом.

— Сегодня вечером у меня, — сказала Вера Николаевна серьезно.

Лошади нестройно чмокали копытами по грязи. Ощущение новой радости вдруг поблекло.

«Но ведь я же связан с Сусанночкой, — ужасаясь, говорил он себе. — Я не в состоянии ей лгать, я потерял голову. Я еще не знаю, что из всего этого выйдет».

XV

Было страшно, что сейчас необходимо видеть Сусанночку и говорить с ней. Но у Веры Николаевны было спокойное, окаменевшее лицо. Высоко подняв головку, она смотрела с вызовом перед собой. И, подавляя в себе страх, он радовался за нее. Свою любовь она выстрадала. Он вспоминал, что был с ней глупо жесток. Ему хотелось просить у нее прощения. Вероятно, это оттого, что он привык не к очень сложному женскому чувству. Отчасти это также пугало его сейчас. Такая любовь накладывает обязательства.

Мелькнули высокие каменные башни ворот с бойницами и ярко-зелеными флюгерами. По черной, обнаженной липовой аллее торопливо приближалась Сусанночка. Одну руку она держала протянутой вперед. Экипаж остановился. Колышко высадил Веру Николаевну.

— Благодарствуйте, — сказала она и прошла, не глядя, мимо Сусанночки.

Та взяла Колышко под руку. У нее было усталое лицо с мягкими, пухлыми губами. В выпуклых черных глазах — упрек, замененный легким вопросом.

— Ты так долго не ехал, — сказала она.

Он испытывал дрожь отчуждения и мучительное сознание необходимости лжи и жалости.

За чаем Сусанночка сидела рядом с ним. Она считала своим долгом смотреть ему в глаза влюбленными глазами, которые угрожающе говорили ему: «Ведь ты мой!»

Но более всего его раздражала свойственная только ей интимно-раскрытая манера себя держать. Она касалась будто нечаянно в разговоре влажными пальцами его руки, которой он держал стакан, и у него было такое чувство, точно это прикосновение видят все. Неподвижная от природы, она умела сидеть так, что казалась сросшейся с ним. Ее улыбки были медленны и полны вульгарно-скрытого значения. Он слышал запах ее кожи, смешанный с отвратительным запахом ее духов, которые из экономии покупаются в «угловом» аптекарском магазине, где их продают «на разлив».

Она — роскошная «принадлежность для постели» и держит себя именно так. Ему всегда было немного неловко бывать с нею вместе в обществе. А сейчас он испытывал прямо болезненный стыд. У нее чересчур томные полные плечи, «сахарные», как говорят в деревне. Такие же полные, белые руки, сейчас обнаженные до локтей, и, вероятно, такие же ноги, сейчас обвитые шуршащим, натянутым черным шелком. Черные волосы, почти с синим оттенком, «идеально» гладко зачесанные, растут почти ото лба. У нее тупой и детски-самоуверенный нос, чуть утолщенный наивно посредине, и девическая припухлость губ, которые она часто беспокойно и некрасиво кусает. Чуть желтый жирок шеи у волос и смуглая округлость щек говорят о ночных неутоленных желаниях, нескромных и сдерживаемых до поры. Когда Колышко оставался с нею наедине, ее тело, пассивное и раскрытое, своими прикосновениями вызывало в нем мгновенные, точно электрические уколы желания. Но, уходя, он становился равнодушным. Ему было неприятно и стыдно сейчас признаться себе, что он даже радовался этому равнодушию.

Это был нелепый и ничем не оправдываемый роман. Кроме разве желания рано или поздно «обрести тихую пристань». Сейчас она была ему просто отвратительна.

Он поникал под тонко насмешливыми взглядами Веры Николаевны. А! Его надо немного помучить и, во всяком случае, наказать. Она поднимала глаза к потолку, удлиняя лицо, потом кокетливо протягивала Сусанночке чайную чашку.

«Боже, какое чудище!» — было написано на ее лице.

Она неуловимо смеялась одними плечами. Ей все доставляло удовольствие в этой «теплой» компании, даже громко щелкать зубами баранки, которые с собою в изобилии привезла Madame Биорг. Темно-бронзовая шапка ее волос наклонялась, может быть, несколько чаще, чем следовало. Она старалась прятать улыбки и делала испуганный вид, будто просыпала на колени крошки.

Ее голос, большей частью смехом или отрывочными междометиями, вливался ему в уши, точно отдельный от всех других голосов, ласкающий и временами умоляющий его о чем-то.

XVI

Еще за час перед тем «какая-то» Симсон, она была для него среди сидящих ближе всех. И не тем только, что несколько длительных мгновений назад произошло там, на дороге, под березками, а еще и тем, что она была на уровне его вкуса и умственных интересов.

В первый раз он испытывал привязанность к себе женщины, которую мог бы назвать своим товарищем. Это было ново для него и преисполняло поднимающей гордостью.

Ему нравилось в ней сейчас все, но больше всего, что она нарядом, манерой держаться, разнообразной, интимно-страстной и колюще-уничтожающей, выделялась среди остальных.

И от этого самое пространство комнаты, где они сидели, немного узкой и с чуть давящим потолком (с неудовольствием строителя он сейчас сознавал это), казалось просторнее и светлее. Он охотно взглядывал в широкое окно, откуда открывался вид на далекое пространство, усеянное мелким ельником, с двумя ветряными мельницами на бугре.

Хотелось петь, говорить, шутить, и он старался сдерживать слишком свободные движения.

Хотелось схватить эту «какую-то» еще так недавно просто Симсон или Веру Николаевну, вынести ее на руках на вольный воздух и что-то крикнуть, сумасшедшее и радостное. Назвать неведомыми, новыми, дерзко ласкающими именами.

Даже не следя за ней глазами, он чувствовал все движения ее тела. Точно от нее к нему была проведена незримая, крепкая ниточка, связывающая только их двоих. Чувство ее веса, когда он высоко поднял ее там, на дороге, так и осталось у него в руках. Вспоминая, он ужасался своей дерзости и благословлял ее.

Как все это случилось? Сначала, когда он увидел ее серым комочком стоящую на дороге, у двух березок, это были только возмущение, жалость и боль! Потом охватило чувство уединенности. Что-то сомкнулось вокруг. Дальше он уже действовал не сам. И это продолжалось и сейчас.

Он радовался по-прежнему, как школьник, выпущенный на каникулы.

Вдруг его взгляд остановился на тонкой морщинке на лице Сусанночки, поднимавшейся вертикально от черных бровей, длинных, загибающихся, теряющихся в отдельных черно-матовых пушинках к волосам, таким сейчас угрюмо-низким, точно еще больше надвинувшимся.

Она думала о чем-то. Губы ее были жалко раскрыты и рука машинально помешивала ложечкой. Заметив, что он смотрит на нее, она тоже подняла на него глаза. В них был страх. Не испуг, а что-то длительное, вдруг поднявшееся со дна души.

Она перевела глаза на его пальцы, в которых он держал портсигар, точно надеялась что-то прочитать в них.

Он смутился и почти тотчас же уловил скользящий, полузакрытый, острый, как лезвие, взгляд Веры Николаевны. В нем были удивление, сухой вопрос и брезгливость.

Это длилось одно мгновение. Все задвигали, вставая, стульями, белыми, финляндской работы, о которых говорила Madame Биорг. Начался детальный осмотр мызы снаружи и внутри.

Сусанночка ходила, не отставая от него. Она нагло требовала, чтоб он объяснял ей все в отдельности. Его время и внимание должны были принадлежать только ей. Это была привычка праздного, недисциплинированного существа, которое не знает, что всякий лишний, пустой разговор требует усилия. Кроме того, она спрашивала не потому, что интересовалась, а потому, что хотела афишировать свою интимность с ним. Ее безвкусная и назойливая болтовня раздражала всех.

Каждым словом, каждым обращением она хотела сказать окружающим: «Смотрите: он — мой».

По-своему она была права. Она защищалась теми средствами, какие имела. И не ее вина, что они были так смешны и беспомощны. В общем, по уму и прошлому опыту она была ребенок. Ничего не стоило ее обмануть и выкинуть за борт своей жизни, как ненужный и скучный балласт прошлого.