Эммануэль. Антидева - Эммануэль Арсан

– С ампутированной сексуальностью, – уточнила Мари-Анн.

– Они никогда не узнают, что такое любовь, ведь если не любить свою породу, как можно познать всю суть любви?

В это время принесли чай, и девушки сменили тему, но стоило Мари-Анн произнести фразу, в которой фигурировало слово «вкус», как Эммануэль вновь вскочила на своего любимого конька:

– Мы говорим и об эстетической стороне вопроса: чтобы не любить женщин, надо не иметь вкуса. Анна Мария провалилась бы на экзаменах в Художественную академию.

– Я ценю женскую красоту, только и всего. Я нормальный человек. А гомосексуализм, как вы его ни защищайте – это патология.

– Но не такая патология, как любовь к Святой Деве!

Анна Мария казалась рассерженной, но Эммануэль не придала этому значения, она продолжала:

– Неужели вы как художница предпочитаете держаться в рамках общепринятых норм поведения? Я думала, что цель искусства – раздвинуть границы, заданные обществом и природой.

– Да, но, раздвигая границы, я различаю божественное откровение и бесовщину.

– Ах, вот только не говорите мне, что вы и вправду верите в беса. По-моему, Бога вполне достаточно! Верьте в кого-нибудь одного, но не в обоих сразу!

Анна Мария не знает, что сказать. Эммануэль мечется между Лесбосом и вопросами теологии, это сбивает с толку.

– Бог с ним – с вашим Богом, – царственно соглашается Эммануэль. – Не двигайтесь.

Она убегает и через несколько минут возвращается с большой плоской книгой в роскошном переплете с геометрическими узорами красного, синего, желтого и черного цветов.

– Вот что об этом писал кое-кто, кого вы, должно быть, любите.

– Мондриан?

– Он самый: «Чистая красота равна тому, что в прошлом называлось божественностью».

Анна Мария молчит, состроив кислую мину. Эммануэль протягивает ей книгу. Мари-Анн спрашивает:

– Ведь вы любите Эммануэль не за красоту?

Однажды Эммануэль наткнулась на такую мысль Че Тао:

«Люди думают, что живопись и литература занимаются воспроизводством форм жизни. Но нет, кисть нужна для того, чтобы извлекать предметы из хаоса». На следующий день Эммануэль прочла другую мысль:

«Природа полна опасностей. Человек будет чувствовать себя в безопасности лишь тогда, когда построит искусственную вселенную»[35].

– Правда заключается в том, что человек все еще стыдится своих предков – животных, – сказала Эммануэль Анне Марии. – Чтобы забыть о своих корнях, человек вечно что-то выдумывает. Душу, Бога… Искусственное пространство, в котором Бога нет, это уже посильнее: именно этим вы занимаетесь, когда рисуете. Но пока это бирюльки.

Позже Эммануэль поясняет:

– Искусство сотворяет нечто, что неспособно пока продублировать природные творения. В день, когда мы научимся творить настоящую жизнь, перемещать звезды, мы больше не будем тратить время на бумагомарание!

И еще:

– Марио говорит, что законченное произведение искусства – мертвый след. Несчастные богачи, готовые выложить целое состояние за картину, не подозревают о том, как их облапошивают! Ведь в картине, которую человек покупает, уже нет искусства – искусство покидает полотно, как только художник складывает кисти в ящик. От мук творчества остается лишь мертвый продукт. Произведение искусства рождается и умирает мгновенно. Нет бессмертных шедевров, есть лишь минуты творчества, прекрасные и короткие. Искусство заключается в человеке, а не в предметах. Искусство в том, как я занимаюсь любовью, когда я занимаюсь любовью.

– Это наивное искусство!

– Искусство не может быть наивным. Любовь, конечно, может, но мы в силах вывести ее на нужный уровень.

– Значит, наивность – это плохо?

– Конечно! Наивность равна детскости. Ее противоположностью является эротизм.

– Тогда оставьте меня в моем детстве! Ваши адюльтеры, ваши сложные интимные связи, ваши женщины с мужскими членами, ваша чрезмерная откровенность, ваши обмены любовниками и любовницами – это для меня болезнь, а не любовь и не искусство.

– Если бы я считала свои поступки дурными, я бы перестала их совершать: главное не удовольствие, а гордость. Разумеется, есть дурные способы любить, точно так же как существуют наверняка и дурные молитвы, заставляющие вашего Бога страдать. Быть эротичным не значит поощрять постыдные мысли; все, что мы делаем втихаря, обычно уродливо. Но должна ли я стыдиться? И чего? Я никогда не делала ничего дурного. Философия эротизма заключается в том, чтобы наслаждаться наслаждением. А добродетель эротизма состоит в наслаждении, которое мы испытываем, доставляя наслаждение другим.

– Мы живем в разных мирах.

– А в таких ли разных? Если вы действительно думаете, что любовь – ошибка, вы, наверное, умнее Христа, ведь он, бедняга, всегда питал слабость к продажным женщинам, изменницам, грешникам и прочим гулякам. Разве Христос когда-нибудь говорил: не занимайтесь любовью, это очень плохо, все попадете в ад? Я прочла все четыре Евангелия и нигде не заметила, чтобы Иисус восхвалял целомудрие. Вы со своим воздержанием и девственностью меня просто смешите: я скорее попаду в рай, чем вы. На самом деле, я уже в раю, потому что рай там, где живут мужчины и женщины, ищущие правды, имеющие глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать… Я нашла рай здесь, на земле, и он заслуживает того, чтобы его открывали вновь и вновь. Любовь помогает мне познавать этот мир.

– Вы заблуждаетесь: любовь, которую проповедовал Иисус, не имеет ничего общего с вашими увеселениями.

– Что вам известно о моих увеселениях? Я знаю разницу между эротизмом и одержимостью сексом. Я не коллекционирую мертвые оргазмы, словно гипсовые статуэтки или картины; я практикую искусство любви. И дух для меня важнее тела.

– Доктринерская любовь против эндокринной любви.

Эммануэль улыбнулась. Анна Мария снова взбунтовалась:

– Кто поверит вашим сказкам? Вы просто занимаетесь сексом с каждым встречным при любой возможности ради собственного удовольствия – вот и все. Вы избавляетесь от тех принципов, которые вам мешают, и создаете новые принципы, чтобы оправдать свою похоть: мол, десять мужиков приносят вам большее счастье, чем один-единственный.

– Я могла бы выбрать легкий путь и жить припеваючи; я могла бы удовлетвориться своим мужем или своими руками, но я живу не для того, чтобы довольствоваться тем, что есть.

– Вы живете ради надежды.

– Ради того, чтобы учиться. Но стоит ли дальше учиться любви? Думаю, в этом искусстве я уже вполне сильна. Я умею заниматься любовью и достигла в этом совершенства. А вот любить в совершенстве я пока не умею – это долгий путь. Мое увеселение, как вы говорите, Анна Мария, состоит в том, что я влюбляюсь. Ради того, чтобы влюбиться по-настоящему, целой жизни может быть мало, и мало может оказаться всех мужчин и женщин.