В тебе моя жизнь... - Струк Марина

Да и с визитом к соседям не съездить в такую непогоду, и приходилось сидеть в стенах дома почти безвылазно.

Марина не любила осень. Нет, когда на дворе бабья пора еще никуда ни шло, но вот остальные дни, когда небо нависало над головой свинцовой тяжестью, а вокруг все было мокрым и скользким. И еще этот нескончаемый дождь…

Леночка в последнее время, лишившись возможности бегать по парку, а значит, былой летней свободы, тоже упала духом, стала чаще капризничать. И Марина, когда не могла ее успокоить, волей-неволей вспоминала Анатоля. Иногда с досадой — мол, совсем разбаловал дитя, иногда с грустью — уж он-то быстро успокоил бы Элен, взвалив ее к себе на плечи и пробежавшись по большой бальной зале, то и дело подбрасывая ее вверх, будто на ухабах.

Она же дать таких забав ребенку не могла. Леночка уже была большая и чересчур тяжелая для Марининых рук, оттого-то и на руках она носила ее не так часто, как просила плачущая дочь. После Элен и вовсе пускалась в такой плач, что Марина едва сдерживала в себе раздражение этими капризными криками, усугубленное еще дурной погодой и оттого осенней хандрой.

Вот и ныне утром она не смогла сдержаться и почти убежала из-за стола, едва Элен принялась за свой очередной капризный крик. Недавно у дочери вдруг появилась красноватая сыпь на ручках и спинке. Перепуганная Марина немедля послала за доктором, едва увидела эту картину, но прибывший немец заверил ее, что это не оспа и не другая опасная болезнь. Просто девочка переела сладкого, и ее следует на время ограничить в разнообразии питания, убрать из рациона все сладкое и сахарное. Так и поступили, но как было объяснить маленькому ребенку, что ее любимые оладушки, которые для почти каждое утро пекла кухарка Варвара, отныне надо было есть без варенья?

Это вызвало такой бурный протест, что Марина не смогла сдержаться. Она ясно поняла, что ныне либо отшлепает Элен, чтобы прекратить этот крик, достававший домочадцев последнюю неделю, либо должна уйти прочь из столовой и усмирить свой гнев в одиночестве. Так она и поступила. Вышла с шумом из столовой, громко хлопнув дверью, выражая таким образом свой собственный гнев, и ушла в кабинет просмотреть книги да планы посевов на следующее лето. Зато этот стук двери об косяк заставил дочь наконец-то замолчать, будто она поняла, насколько тяжело окружающим выносить ее капризы.

Марина взглянула на план, что ныне лежал перед ней на столе, отмечая грифелем площадь для засевания ее картофелем. Пробные несколько десятин дали приличный урожай по сравнению с засеянными клубнями, и она планировала расширить посадки этой культурой. Теперь оставалось только приучить крестьян принимать картофель в пищу, ибо, как принесли ей вести из деревни, они совершенно не знали, что делать с этими странными плодами. Попробовали есть сырыми, с кожурой, подумать только! Как только дождь успокоиться, Марина соберет всех жителей села и личным примером покажет, что не дьявольское создание, а овощ, покажет, как следует принимать его в пищу.

«Я плохая мать!», вдруг снова пришли в голову Марины мысли, мучившие ее все утро. «Плохая, раз не могу выносить в такие моменты свое дитя, раз хочу ударить его!» Она совсем забросила свою дочь, с головой погрузившись в дела, совершенно позабыв, что та тоже лишилась многого — своего названного отца, товарища по играм и проказам, когда он был свободен от службы. Анатоль всегда находил время для Элен, а сама Марина ныне и минутки не может найти. Видит дочь только за трапезами, а играла с ней в последний раз еще до жатвы пшеницы. Быть может, ей стоит пойти к Элен и предложить поиграть вместе в кукольный домик, что той сделали прошлым летом? Или в те дивные фарфоровые куклы, что подарил Анатоль? Устроить чаепитие для них или быть может, даже раут?

Но Марина не успела даже с места подняться, как аккуратный стук в дверь кабинета заставил ее замереть на месте.

— Entrez, — пригласила она стучавшего войти, и в кабинет ступила Катиш, отказавшись от молчаливого приглашения Марины присесть, замерла в центре комнаты, оглядывая многочисленные полки с книгами и гроссбухами, рулоны планов, что виднелись сквозь стекло дверцев шкапов, тяжелую массивную мебель, из-за которой ее невестка казалась такой маленькой и хрупкой.

— Я давно тут не была, — прошептала она. — Тяжело входить сюда, зная, что его более нет здесь.

— Мне было тоже тяжело занять эту комнату, — призналась Марина. — Но именно тут хранятся все книги и планы, и стол тут поболее… Так что…, — она замолчала, почувствовав, что невольно оправдывается, что работает в кабинете Анатоля. Катиш же только грустно улыбнулась в ответ, уловив эти нотки в голосе невестки, и поспешила ответить:

— Нет-нет, не подумайте! Я не виню вас за это. Убеждена, он был бы доволен тем, что вы сумели взять бразды правления в свои руки. Вы так споро творите дела, не каждая способна на это. Кроме того, эта необходимая мера ныне, когда в семье нет мужчины.

Она замолчала, словно снова ощутила ту боль потери, что только недавно слегка приотпустила ее из своих когтей, отвела глаза в сторону, а потом бочком, мимо Марины прошла к окну и уставилась на пелену дождя, прислушиваясь к его тихому шептанию. Молчала и Марина, борясь со слезами, что вдруг поднялись откуда-то из глубины ее тела и застряли плотным комком в горле, вмиг почувствовав себя беззащитной и слабой, как тогда, в первые недели после смерти Анатоля.

— Вы, верно, гадаете, зачем я к вам пришла? — спросила от окна Катиш едва слышно, но к Марине лица не повернула, так и осталась смотреть на унылый осенний день за стеклом. — Я пришла к вам с просьбой, очень важной для меня просьбой, и, умоляю вас, подумайте над хорошо, прежде чем дать мне ответ.

Марина ничего не ответила на эту реплику, и ее золовка смело продолжила:

— Церковь причисляет убиенных на дуэли к самоубийцам и отказывает им в отпевании и погребении в освященной земле. За Анатоля заступился сам государь, а кто оказал такую милость Николаю Николаевичу? Я все время думаю об этом, каждый час, каждую минуту, особенно в ночную пору, когда сон нейдет ко мне. Где он погребен? На кладбище ли? Или за оградой, и его душа навеки обречена скитаться по этой земле бестелесной тенью? Принял ли Господь ее к себе или отказал в покое? Я даже не ведаю, где его могила, никогда не преклонить колен у его надгробия. Это мучит меня, мучит! — она застонала негромко, прижала руки к губам, и Марина не могла не подойти к ней, не положить руки на ее плечи в немой поддержке. — Я принесла много горя тем, кого так горячо любила и люблю, причинила боль. Это гложет меня, терзает. Вы были правы, это я отправила ту злополучную записку. Минутный порыв ярости и обиды. Я хотела всего лишь наказать Николя, но не так. Не так! К каким последствиям это привело! Мне всегда говорил мой духовник в Москве, что когда-нибудь я горько пожалею и раскаюсь в своем грехе горячности и гневности, и вот этот день настал!

— Успокойтесь, дорогая, — мягко проговорила Марина, слегка надавливая на плечи Катиш ладонями. — Ваши терзания мне понятны. Но если вы будете всякий Божий день вспоминать об этом, как вы забудете эту боль, как избавитесь от мук горя? Да и Зорчиха говаривала, что слезы причиняют душам, ушедших от нас только терзания. К чему тогда мучить и свою душу, и их?

— Ваша Зорчиха — ведьма! И слова ее от дьявола! — запальчиво проговорила Катиш, и Марина поморщилась, снова видя перед собой не ту смиренную и тихую девушку, какой она была в последнее время, а ту — дерзкую и запальчивую, что подвела их семью к этой ужасной трагедии. Но вот Катиш снова обуздала свои эмоции, вернув на лицо ту же безмятежность, что царила на нем ранее. — Я никогда не смогу забыть. Никогда! Разве можно позабыть о том, что случилось? — она вдруг повернулась к Марине, схватила ее за ладони, сжала их с силой. — Прошу вас, прошу, отпустите меня в обитель. Нет мне более места здесь, кроме как в монастырской келье. Вымолить хочу души их у Господа. Чтоб даровал им прощение, чтоб пустил в свои чертоги небесные!