В тебе моя жизнь... - Струк Марина

Сергей вспомнил, как уходил два месяца назад из городского особняка Загорских. Известие о том, что ему надлежит явиться в Петропавловскую крепость, где он должен содержаться до дня, когда по делу свершившейся дуэли будет собрана следственная комиссия, его родные встретили по-разному: дед сурово сдвинул брови, промолчал, только покачал головой, а вот с Варварой Васильевной случилась истерика. Она бросилась ему в ноги, умоляла ехать к государю и просить его о снисхождении и милосердии, ведь Сергей был не дуэлянтом, а лишь секундантом, свидетелем. Но тот ответил категорическим отказом и продолжил сборы, после нескольких безуспешных попыток успокоить ее оставив это дело. Княгиню увели служанки в свои комнаты, предоставив мужчинам поговорить наедине.

— Сережа, ты ведь понимаешь, что наказание будет суровым. К чему был тебе этот вызов фон Шеля? К чему второй поединок? — качал головой Матвей Сергеевич.

— Что, если бы он убил Анатоля тогда, но остался жив? — коротко ответил Сергей, прикуривая сигару.

— Вот тогда бы и вызывал. Зачем ты это сделал ранее? Или была причина? — прищурил глаза старый князь. — Тебя Анатоль просил убить фон Шеля? О, безумец! Безумец! Зачем ты пошел на это? Ради чего? Ради дружбы отроческих лет? Какая дружба толкает на эшафот?! Какая?! Я всегда знал, что этим дело кончится!

— Он не мог предположить! — взревел Сергей, повышая голос на деда. Да, истинная правда. Анатоль знал последствия, к которым могла привести смерть фон Шеля от руки Сергея на повторном поединке. Слава бретера и азартного игрока в жмурки со смертью сослужила бы в этом деле Сергею дурную службу, а мотивы, которые двигали им при этом, вели сразу на виселицу. Если бы Сергей убил фон Шеля, эту смерть однозначно любой суд признал бы преднамеренным убийством при этих обстоятельствах.

И Анатоль знал это. Знал и все же попросил Сергея убить кавалергарда. Если бы фон Шель тогда не попал случайно в Анатоля, а тот не убил его, то к барьеру бы встал Сергей, и он не уверен, что Анатоль удовлетворился бы просто ранением кавалергарда. Под суд пошли бы все, но только он один получил бы высшую меру при этом.

Нет, встряхнул головой Сергей, это не может быть правдой. Вероятнее всего, Анатоль просто был ослеплен своей яростью и не подумал о тех последствиях, что проявились бы при этом. Или подумал? Не от того ли так настойчиво просил простить его на смертном одре? Но и тут Сергей ответил ему правду: не только вина Анатоля, что голова его друга уже почти в петле. Сергей сам знал, на что идет, вызывая фон Шеля. Глупая игра с судьбой…

Нет, он не будет сомневаться в Анатоле. Просто не желает, несмотря на то, что дед так хмурит лоб и утверждает обратное. Этого не может быть. Точка!

— Грешно обвинять того, кто уже никогда не сможет оправдаться, — сказал он деду, и на этом тема разговора была сменена.

Спустя некоторое время, когда все было готово к отъезду Сергея из дома, в гостиную вновь спустилась Варенька, растрепанная, с зареванным лицом. Были женщины, которым слезы были к лицу, и плакали они красиво. Вареньку же плач делал совершенно некрасивой, обнажая все недостатки ее внешности — глаза сразу становились маленькими и опухшими, нос заострялся, лицо шло пятнами.

Она тут же метнулась к мужу и, не стесняясь ничуть присутствия старого князя, которого обычно побаивалась, обвинила супруга:

— Это все ваша греховная страсть! Это ведь из-за нее, не правда ли? Из-за этой женщины, которую я некогда считала образчиком добродетели, семейному счастью которой так завидовала, в чем каялась каждый раз на исповеди. И что оказалось? Все это пшик! Ширма! А она вовсе не добродетельная жена. Когда она сошлась с вами, мой супруг, — до или после своего венчания с графом? Тогда же заимела от вас дочь? Бедный граф! Немудрено он был вынужден защищать ее честь ныне!

— Молчите! — прошипел ей в лицо Сергей, хватая ее за локоть. — Молчите, ибо я уже на грани бешенства от ваших слов! Не сметь даже упоминать ее в таком тоне! Вы многого не ведаете, моя дорогая! А потому не судите, и не судимы будете!

— О, вы вспомнили Писание? — едко проговорила Варенька, сверкнув глазами. — А как насчет десятой заповеди? Быть может, и ее вспомните, коли забыли? Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни поля его, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ни всякого скота его, ничего, что у ближнего твоего. Разве не так гласит она? Разве не так? Не желай жены ближнего своего!

Последние слова она выкрикнула ему в лицо, и Сергей поморщился от этой истерики, от этого домашнего скандала, которого только ему ныне и не хватало для полноты несчастия. Старый князь, тоже недовольный поведением невестки, поспешил вмешаться в их ссору, быстро прикрывая двери, чтобы домашние слуги не слышали их слов:

— Прошу тебя, Серж, отпусти супругу, ты же видишь, она не в себе. Весьма расстроена твоим арестом, сложившимся положением вещей. А вы, моя дорогая! Я удивлен вашим поведением, Варвара Васильевна, опуститься до подобной склоки, до крика. Аки торговка. C’est honteux! [543]

Сергей отпустил ее локоть, и Варенька упала на ковер, заливаясь слезами, будто не в силах более стоять на ногах. А потом вдруг снова метнулась к нему, обхватила руками его колени, прижалась мокрым от слез лицом к его ногам.

— Не ходи, прошу тебя, не ходи никуда! Я чувствую, что не вымолить мне тебя ныне, не вымолить! Не ходи!

— Варвара Васильевна! Варенька! Умоляю вас! Поймите, il est impossible de le faire [544], — Сергей пытался успокоить ее, но она еще неистовее плакала и прижималась к нему, отрицательно качая головой на его увещевания.

В итоге пришлось кликнуть лакея, и тот унес упирающуюся барыню наверх. Сергей проводил ее долгим взглядом, а потом попросил деда:

— Вызовите ей доктора, уж слишком бурно. И прошу вас, увезите ее в деревню. Не стоит ей тут оставаться, пока дело решается.

— Ну, с Богом, Сережа, — обнял его напоследок старый князь. — С завтрева поеду хлопотать по твоему делу. Бог даст, все обойдется!

— И о ней, о Марине Александровне, позаботьтесь, grand-père. Нынче ей совсем худо будет, — Сергей немного помолчал, а после добавил. — А о моем деле ей ни слова, ни единого. Ни к чему это.

Он оттолкнулся от стены ладонями, повернулся и пустился в очередной путь, на этот раз к двери. Два месяца в этой камере, и еще неизвестно, сколько времени будет впереди. А может, и не будет, ведь следственная комиссия уже вынесла свое решение.

За секундантство на дуэли, унесшей жизни двух офицеров, не имевшей серьезных обстоятельств, кроме как пустой пьяной ссоры, как выходило по свидетельству очевидцев, за недонесение об оной властям князь Загорский был приговорен несколько дней назад к высшей мере наказания согласно Уставу Петра I — казни путем повешения за шею. Остальные участники этой трагической авантюры приговаривались: кавалергард де Шарни — к понижению в звании и заключению в крепости сроком на два месяца, принимая в виду его раскаянье и содействие расследованию, а Арсеньев — к высылке из столицы с невозможностью проживания в крупных городах империи сроком на два года.

На комиссии Сергей лишь улыбнулся, приподняв правый уголок рта, услышав собственный приговор. Единственное, о чем он сожалел тогда и жалеет теперь, что смерть будет такая некрасивая — не в бою от руки неприятеля, не у барьера, защищая свою или чью-то честь. А потом, уже в камере, оставшись наедине со своими мыслями, вдруг к нему пришло осознание того, что он более никогда уже не покинет этих стен, разве что в последний путь на эшафот. Никогда более не проедет верхом на Быстром по лугам Загорского, не вдохнет запах свежескошенного сена. Никогда более не тронет Ее кожи, Ее волос, не услышит Ее мелодичного голоса, шелеста Ее юбок…

Марина. Невозможность быть рядом с ней в этот трудный для нее час причиняла ему невыносимую боль, вгоняла его в тоску. Он знал со слов Арсеньева, что церковные власти отказали Анатолю в отпевании, как отказали в отпущении грехов перед кончиной, ссылаясь на церковный устав, что приравнивал убитых на дуэли к самоубийцам. Очередной удар для Марины.