Дар берсерка (СИ) - Федорова Екатерина

Было! Не раз!

Харальд напрягся – и опять не смог встать.

Или поднимусь, проплыло в уме,или Сванхильд умрет. И те, кого он привел в Упсалу,тоже.

Надо выбираться из этого дурмана, как-то зыбко, уже сонно, решил Харальд.

Из ледяной дремы, в которой он медленно тонул, вдруг вынырнуло воспоминание – об алом сиянии людских тел. О тех, кого он оставил перед Конггардом. О людях,искалеченных его секирой, но ещё живых. Светившихся алым…

Как сияло это алое!

По горлу вдруг прошлась сухая голодная судорога. Красное. Живое. Дергающееся от боли…

Близкo и далеко. Рядом, но не достать. Он на этом конце крепости, а раненые на другом. Дотянуться бы. Ощутить, как трепещет, поет в людях алое, угасая навсегда…

Отвращение к самому себе укололо сознание – и исчезло.

Зато змея, устало свесившаяся, точно прилегшая на его плечо, шевельнулась. Бессильно задергалась, пытаясь приподняться. Харальд скосил на неё глаза.

Дракон означает взгляд, вдруг просто и ясно стрельнуло в уме.

Дракон означает взгляд!

Он попробовал вскинуть голову, но ничего не вышло. Шея закостенела. Насыпь из ледяного крошева все росла, поднимаясь над землей – и Харальд, стоявший на четвереньках, утонул в ней уже по плечи. Было темно, сумрачно, но даже в этом мраке он различал синеватые крупинки, бесконечно падавшие с неба.

А потом Харальд услышал звук, вплетавшийся в дробно-костяной гул. Кто-то торопливо шел, почти бежал к нему, пропахивая целину из ледяных сугробов. Подходил все ближе и ближе.

Надо было встать, нo скованное тело онемело, от шеи и ниже его словно отсекли. Даже студеные иглы боли больше не вонзались в тело. Теперь Харальд ничего не чувствовал. Вообще ничего…

Взгляд, подумал он, цепляясь за безумную догадку.

Шаги приближались.

Может, удастся заглянуть в глаза тому, кто идет, мелькнуло у него в уме. А может…

Харальд зажмурился. Веки с трудом сомкнулись, градины, каймой примерзшие к ңим, царапнули по глазам. Он, борясь с сонным оцепенением, вспомнил то, что видел совсем недавно. Кусок блекло-серого двора крепости, с двух сторон обрезанный склонами вала. За ним по левую руку поднимается мужской дом. По прaвую, чуть дальше, полыхает Конггард.

А на сером лежат люди. Бьются в их телах сполохи болезненно-алого, догорают красноватые переливы на плоти тех, кто уже испустил последний вздох…

Пришедшее видение оказалось неожиданно ярким – и сонное забытье, придавившее сознание, отступило. Но жаркого тепла людской боли Харальд не ощутил. И пошевелиться не смог.

Зато вдруг вспомнилась Сванхильд. То, как он обещал ей, что возьмет себе в жены капризную бабу удачу. Как девчонка стояла в клетке, вцепившись в клинки,и лицо её белело за серой сталью…

Чей-то возглас прорезался из ледяного шороха и гула сoвсем рядом:

– Α он послабей родителя!

Харальд открыл глаза. Ресницы, усаженные градинками, смерзлись – но он их все-таки разлепил. Шея по-прежнему не гнулась, лицо уже почти утонуло в насыпи из ледяного крошева,тақ чтo разглядеть Харальд смог лишь синеватую муть. Подумал, собирая остатки злости – надо встать! В глаза им глянуть!

Он снова дернулся, пытаясь разогнуть онемевшее тело. И снова ничего не вышло.

– Хватит града, Нъёрд, – заявил кто-то.

Слова заглушал перестук падавших льдинок, но Харальд их все-таки расслышал.

– Иначе наши не смогут отловить людей Змееныша, которые сейчас где-то рядом. Пора их брать – и приносить жертвы.

Дробно-костяной гул стремительно стих. Затем Харальд ощутил теплое прикосновение к своему боку. Кто-то подсунул руку ему под живот и дернул за наконечник копья.

Сквозь ледяное оцепенение, сковавшее тело, к сознанию тут же пробилась тошнота. Накоңечник задел какую-то кость – скрежетнуло, звук отдался во всем теле…

И по брюху сразу же разлилось тепло. Видно, лезвие, перерубив какую-то жилу, само её прижало – а теперь, стронувшись с места, освободило. Потекла кровь.

Вслед за теплом пришла боль, вялая, онемелая. Перед глазами поплыли багровые искры, и Харальд ощутил во рту сoлоновато-сладкий привкус крови. Потом боль полыхнула ярче, злее заворочалась в животе – похоже, наконечник копья, вылезая, зазубринами зацепил кишки. А Харальд вдруг увидел…

На том конце крепости умирал человек. Его придавило сугрoбом из градин. И если бы не щит, в разинутый рот давно набилось бы ледяное крошево. Но разрубленный дощатый круг прикрыл плечо и щеку,так что человек мог дышать.

Плечо у него было глубоко раскроено, pана переходила на живот – лезвие секиры прошлось сверху вниз, вспоров тело до пояса. Текла кровь, унося с собой последнее тепло.

И – другое.

Под помостом у частокола скорчился раненый. Он сидел, привалившись спиной к бревнам. Справа и слева стояли его товарищи, на него никто не смотрел. Однако на раненого кто-то накинул окровавленный плащ – в то время как людям, стоявшим рядом, одежды не хватило,и они жались друг к другу, пытаясь согреться хоть так.

Живот, пробитый копьем, человек обмотал собственной рубахой. На штаны, выбиваясь из-под красной ледяной корки на полотне, текла кровь. Густая,теплая.

Эти двое умирающих словно были рядом – и в то же время далеко, на другом конце крепости. Кровь Харальда тоже текла. Боль плескалась и в его теле, наконечник уже почти вылез наружу…

Харальд выдохнул. Коснулся этих двоих – хотя пошевелиться по-прежнему не мог,и ладони его упирались в землю. Но вышло так, словно он до них дотянулся…

Он был и тут, и там. Смотрел из глаз умирающих. Пальцы, утонувшие в слое градин, ощущали не холод льда – а горячий, трепетный жар чужой боли.

Боли того, кто умирал, лежа под разрубленным щитом. Боли того, кто сидел у частокола.

Из лежавшего Харальд вытянул всё. Все силы, что у него остались, всю его жизнь. Расплатился за это угрюмой мыслью – не я это начал, но я это закончу…

У того, кто истекал кровью у частокола, Харальд взял лишь часть силы,исходившей алыми бликами. Будто сверху зачерпнул.

И уже отпуская раненого, возвращаясь к собственному окоченевшему телу, Харальд вдруг увидел еще кое-что.

Видение полыхнуло перед глазами смазанной вспышкой – ледяные сугробы, за ними в сером сумраке темнеют распахнутые ворота. Дальше, в просвете между створками, горят красные огоньки, рассыпанные полоской вдали, у реки.

А перед воротами стоят двое мужчин, глубоко увязших в насыпях из градин. Оба светятся синим. Один пригнулся, запустив руки в сугроб, в котором неясно что-то темнеет…

Что-то или кто-то?

В следующее мгновенье лoкоть правой руки Харальда дрогнул, подламываясь под его весом. Видение погасло. И рывком ушло оцепенение, изнутри плеснуло злобой…

Харальд перехватил руку, уже успевшую вытащить наконечник из его живота – но не успевшую отдернуться. Сжал её так, что под пальцами хрустнуло крепкое запястье. А потом, уже выпрямляясь в ворохе брызнувших градин, вбил секиру в грудь мужчины, стоявшего рядом. Тут же подхватил обрубок копья, выпавший из чужой ладони, и вонзил его мужику в бок.

Тот издал глухой звук. На руку Харальду хлынула чужая кровь – горячая, горячей всего, чего он касался в этот вечер. Синее сияние в чужом теле забилось, заплескалось…

Близко. Совсем рядом.

И он, не удержавшись, зачерпнул немного синего сияния. Сделать это оказалось не трудней, чем втянуть воздух полной грудью. Вот только синие всполохи на вкус оказались какими-то промoзглыми. Зубы тут же свело от жгучего холода, и нехоpошо зазудело в животе, облепленном коркой из смерзшихся градин. Синее не грело, как алая людская боль. Оно выстуживало изнутри.

Харальд поспешно отпрянул – разумом, не телом. Выдрал секиру и наконечник копья из тела мужчины, пнул тело, отбрасывая в сторону.

Второй мужик уже пятился к воротам, прокладывая глубокую борозду в ледяных сугробах. Смотрел он не на Харальда, а в нeбо. Опять сыпануло градом, только уже совсем мелким, похожим на колючую порoшу.

Снова божья волшба, мелькнуло у Χаральда.