Смерть - Лора Таласса

У сидящего рядом Танатоса вид слегка испуганный, что заставляет меня гордиться собой, и весьма заинтересованный.

– А ты есть не собираешься? – интересуюсь я.

– Пищу живых? – Он не отводит глаз от моего рта.

Я кривлю губы на эти его слова.

– Ты как-то странно ставишь вопрос. Ты что же, предпочитаешь пищу мертвых?

– Я божество смерти. Мне вообще не требуется питание.

Гляжу на него – на черные волнистые волосы, точеные черты лица, черные крылья и рубаху, которая, кажется, полностью поглощает падающий на нее свет.

– А ты хоть пробовал когда-нибудь еду?

– Зачем бы мне это понадобилось?

Не пробовал. Он никогда не впивался зубами в сочное яблоко, не накручивал пасту на вилку, ни разу не клал в рот горячий хлеб с тающим кусочком масла.

Я, конечно, знала, что у Смерти нет человеческих потребностей, но никогда, ни разу даже не попробовать поесть?..

Откладываю в сторону вилку.

Под непонимающим и любопытным взглядом всадника встаю и, отодвинув стул, подхожу к нему. Не обращая на Танатоса внимания, я сначала беру кусок хлеба. Схватив стоящую рядом бутылку оливкового масла, капаю несколько капель на блюдце, явно приготовленное именно для такого случая.

Макаю хлеб в масло и только тогда поворачиваюсь к всаднику. Хлеб и масло – это самая основная, базовая еда, начинать с нее, по-моему, будет правильно.

Набираю в грудь воздуха. Ну, поехали.

Прежде чем он успевает отреагировать, я сажусь к нему на колени. Слышу, как Танатос нервно переводит дух, но потом его руки ложатся на мои бедра.

– Если ты собираешься меня зарезать…

– Чем, ножом для масла? – насмешливо фыркаю я. Потом добавляю, уже серьезнее. – Все это уже позади, Танатос.

Услышав свое имя, он сильнее вжимает кончики пальцев в мою кожу.

А я поднимаю кусочек хлеба, по хрустящей корочке которого бежит тонкая струйка масла.

– Я хочу, чтобы ты это попробовал.

Смерть морщится.

– Пожалуй, я предпочел бы быть заколотым.

Я сдерживаюсь, чтобы не хихикнуть. Только этот парень мог сказать такую нелепость.

– Это хлеб и оливковое масло. Люди едят это тысячелетиями. Это вкусно, и я хочу, чтобы ты попробовал.

У него взволнованно поднимается и опускается грудь.

– Зачем? – нервничает он. – Для чего тебе это нужно?

– Год назад ты заставил меня испробовать на опыте, что такое смерть. Может быть, я хочу, чтобы теперь ты попробовал немного жизни – в обмен.

Он колеблется, но уже явно поддается.

– Тебя это не убьет, – напоминаю я.

– К сожалению, это правда, – бормочет он. – Смерть… с ней мне как-то проще, а с этим… нет.

Я стараюсь не захохотать в голос, видя, как этот тип, который неоднократно в меня стрелял, боится кусочка хлеба.

– Это твой победный пир, – убеждаю я. – А на пирах положено есть.

Он хмурится.

– И, – искушаю я, – если ты это попробуешь… – я мешкаю, и его глаза нетерпеливо шарят по моему лицу, – я тебя поцелую.

Его лучистые глаза вспыхивают. В один миг он хватает меня за руку, в которой я держу хлеб, и подносит его к губам. Всадник смотрит на ломтик, хмурится.

– Все во мне противится этому, – вырывается у него.

– Видно, ты по-настоящему хочешь этого поцелуя, – бормочу я, слегка охрипнув. Я надеялась, что это прозвучит легко, но внутри будто свежая рана.

Смерть встречается со мной взглядом. Да, кажется, говорят его глаза.

Он подносит хлеб к губам, не отводя глаз от моих, и, продолжая глядеть на меня, откусывает немного.

И тут чары как будто развеиваются.

Лицо его перекашивается, и я замечаю, что Танатоса передергивает при попытке проглотить хлеб.

– Это ужасная гадость, – выпаливает он.

Я ничего не могу с собой поделать. Я начинаю хохотать. Я смеюсь до слез и не могу успокоиться.

– Ну, не такая уж, – выговариваю я сквозь смех.

Он снова пристально смотрит мне в лицо, он исследует его с новым интересом, как будто никогда раньше меня не видел.

– Сделай так еще раз, – неожиданно просит он.

– Что сделать? – теряюсь я.

– Посмейся.

Я хмыкаю в замешательстве.

– Это не получается по команде. Расскажи мне что-нибудь смешное, и я засмеюсь.

Всадник все шарит глазами по моим губам.

– Хм… – Вместо того чтобы рассказать шутку, он снова откусывает хлеб – и опять чуть не давится.

– Это… невозможно есть, – хрипит он. – Это… чудовищно.

Схватив бокал с вином, которое ему налил слуга-скелет, он хочет, видимо, смыть вкус, но в бокале вино, а не вода, а у него свой ярко выраженный вкус.

Танатос чуть не выплевывает жидкость, но удерживается, прижав ко рту кулак. Лицо его за этим кулаком совершенно несчастное.

Видно, что ему стоит большого труда проглотить жидкость.

– Кошмар, женщина, – сипит он, кривясь. – А это что такое?

Но меня снова разбирает смех, я только трясу головой и ничего не могу выговорить.

Смерть тщательно вытирает рот, продолжая увлеченно разглядывать меня.

– И ты еще пытаешься убедить меня, что жизнь – это радость, – ворчит он.

Сморщившись в последний раз, он опускает руку, хитро глядя на меня, и я уверена: он откусил хлеб во второй раз только чтобы вызвать мой смех. Эта мысль действует на меня отрезвляюще, даже кровь неожиданно приливает к щекам.

Взяв бокал всадника, я пригубливаю. Хорошее вино, поверьте! А ему не нравится.

Танатос глядит недоверчиво.

– Это действительно вино? – скептически уточняет он.

Я ставлю бокал.

– Ага, действительно.

Смерть – воплощение утраченных иллюзий.

– Веками столько слышал о вине. Не представлял, что у него такой… разочаровывающий вкус.

– И хлеб тебе тоже не понравился.

– Не совсем так. – Он забирает у меня свой бокал и отставляет в сторону.

Не поняв, что значит этот жест, я удивленно округляю глаза.

Вместо ответа Танатос кладет руку мне на затылок. Он притягивает меня к себе, и только за миг до того, как наши губы соприкасаются, я вспоминаю.

Поцелуй.

А потом он накрывает мой рот своими губами…

Потрясающе.

Одно дело держать его за руку, но совсем другое – оказаться в объятиях Смерти и целоваться с ним. Я успела забыть, какое это невероятное ощущение.

Немного приоткрываю губы, совсем чуточку, но он неуловимо следует за мной и в следующий миг делает то же самое. Мой язык прижимается к его, Смерть запускает пальцы в мои волосы и держит меня так, будто вообще не собирается никогда отпускать. Его язык движется, касается моего, и его поцелуй становится настойчивым, брутальным – что ж, при его репутации такого следовало ожидать.

Меня засасывает, как в воронку.

Я самозабвенно и полностью отдаюсь нашему поцелую. На языке Смерти я