Королевская пешка (СИ) - Юлия Владимировна Буланова

Они кричали от боли, которую не могли унять обезболивающие, потому что та существовала лишь в их головах, бились в судорогах. Их разбивал паралич… полный или частичный.

Врачи обещали значительное восстановление функций. Но сейчас им всем было крайне паршиво.

Я не самый сострадательный человек на свете. Но смотреть на пытку, которая длится сутками было откровенно жутко.

Что может сделать для них фальшивая аристократка? Принести воды и держать стакан поверх рук мужчины, который несмотря на тремор пытался пить сам. Вливать ее по капле в рот девушке, не способной даже приподняться и сделать глоток.

Я разносила контейнеры с едой и забирала их, пару раз гаркнув на бестолково слоняющихся фрейлин.

Усадила Дану читать вслух. Жалко ее стало. Этот тепличный цветочек застыла на пороге в обнимку с книжкой и глядя на юдоль боли и страдания широко распахнутыми глазами, полными слез. Таким как она на чужую боль смотреть тяжело. Но ее молчаливое сострадание никому тут не поможет. А книжка, может и развлечет кого. По крайней мере, ее никто не прогонял, а некоторые даже с интересом прислушивались.

Я записывала короткие аудиосообщения, которые раненые отправляли своим близким.

"Здравствуйте. Ваш сын… брат… жених… ваша дочь… сестра… мама… не может пока говорить из-за ранения. Но это временно. Он… она чувствует себя уже лучше и просит не беспокоиться".

Иногда я вплетала в эти незамысловатые послания имена детей или любимых, которые мои подопечные с трудом, по слогам произносили.

У меня не было ни минуты на отдых или еду. Это закономерно аукнулось тошнотой и головокружением. Решив, что мой обморок никого, кроме фрейлин не порадует, решила выйти в рекреационную зону, оборудованную под зимний сад. Там журчал маленький фонтанчик, окруженный папоротниками. Стены укрывали лианы и цветущий вьюнок. Чуть влажный воздух был чист и свеж. А главное, вокруг не было ни души. Захотелось лечь на каменные плиты пола и отключиться до послезавтра.

Но мое уединение было вероломно прервано парой. Девушкой в лиловой тунике и молодым человеком, одетым в стандартный военный комбинезон. Меня, сидящую на низкой скамейке под чем-то смутно напоминающем разлапистую пальму они не видели. А я не спешила им показываться в надежде, что о парочка скоро покинет этот милый уголок природы.

— Лель, ты не в праве портить мне жизнь, — патетично начала она буквально с порога. Он промолчал, и девушка с напором продолжила. — Отец договорился о том, чтобы меня приняли в свиту княжны. Моя жизнь изменилась.

— П-п-понимаю, — с трудом произнес юноша, стискивая зубы.

— Если бы ты понимал, то не вынуждал бы меня вести эту унизительную беседу. Предложение расстаться должно было исходить от тебя. Или ты не понимаешь, что неудачнику, спалившему не только импланты, но и нейросеть не место рядом со мной?

— Я вос-ста-нов-люсь, — по слогам произнес солдат.

— У тебя сгорела нейросеть, и, похоже, вместе с мозгами. Ее невозможно восстановить.

— Я жив… еще…

— Что толку? Твоя карьера окончена. В первую же неделю войны. Ни званий, ни наград. И никаких перспектив. Кроме того, что ты может быть снова научишься нормально говорить. Я более не желаю, чтобы нас что-то связывало. Если у тебя есть хоть капля собственного достоинства, ты не станешь навязывать мне свое общество. Прощай.

И девушка стремительно покинула комнату-сад, даже не оглянувшись на безжалостно отвергнутого поклонника. А тот пошатнулся и тяжело осел на пол. Меня же захлестнула волна ледяной ярости. Если любовь ушла, скажи об этом, не унижая, не упрекая, не причиняя лишней боли. Отпусти того, кого не можешь или не хочешь хранить в своем сердце. Моя же «будущая» фрейлина методично добивала словами того, кто чудом выжил в этой войне лишь потому, что он не оправдал ее честолюбивых ожиданий. Стерва.

Есть на свете добрые, светлые люди, которые в тысячу раз лучше меня. Я же в свою очередь бываю категорично-нетерпимой, могу сказать что-то плохое и не склонна всепрощению. Но есть невидимая грань, отличающая Человека со всеми слабостями и отрицательными чертами характера от законченной сволочи. И аристократочка сейчас эту черту перешла.

Большинство людей предпочитают переживать унижение в одиночестве. А узнав, что у подобной сцены был случайный свидетель редко приходят в восторг. Но сделать вид, будто бы я ничего не слышала, будет неправильно. Мало ли до чего он додумается после таких благопожеланий. Поэтому выхожу и пытаюсь помочь ему подняться. Но куда там здравому смыслу, когда гордость играет. Вскакивает за мгновение до того, как моя рука успевает коснуться его плеча. И выражения лица такое… высокомерно-бесстрастное. Прямо, как у Энираду в день нашего знакомства.

— Хочешь, она к тебе завтра прибежит прощения просить, и уже ты ее бросишь? — Предлагаю скорее от растерянности. И лишь кривая улыбка является мне ответом. Не верит он в то, что такое возможно. — Я могу это организовать. Правда. Ты был первым рубежом обороны. Никто и никогда не смеет называть раненых защитников княжества неудачниками.

— Как?

— Скажу, что разрыв помолвки с раненым… вы же были помолвлены? Так вот, скажу, что ее поступок я считаю аморальным откажусь принимать во фрейлины, пока помолвка не будет возобновлена. А ты предетельницу пошлешь куда-подальше. И все ее честолюбивые планы рухнут в бездну. Зло будет наказано. Справедливость восторжествует. Еще одна гадина при дворе не нужна. От тех, кто уже там обосновался не знаю сколько избавляться буду.

— Ты… имеешь… право… решать?

— Ну, как бы тебе сказать? — Тяжело вздыхаю, оправляя подол платья. Коснулась края белого шифонового шарфа, которым повязала голову на манер косынки, потому что волосы мешали — постоянно лезли в лицо. Наверное, во мне представительницу высшей аристократии сейчас мало кто заподозрил бы. — Если не я, то кто имеет такое право? Таким, как она не место в моем окружении.

И тут глаза парня зажглись таким фанатичным огнем, что мне стало даже как-то не по себе. Захотелось отшатнуться. Потому что, если на тебя смотрят так, это к неприятностям. Это ощущение усилилось, когда молодой человек тяжело опустился на одно колено и поймал ледяными пальцами мою ладонь.

— Я, Лель Эстерази, — заговорил он громко и четко, как будто бы и не запинался минуту назад. — Вручаю вам свою жизнь и честь. С этого дня и до последнего вздоха.

Захотелось выругаться. На клятвы верности принято отвечать, но я понятия не имела, как. Да и общее понимание того, что это отсутствовало. Ритуальная форма благодарности или нечто большее? Не оскорблю ли я его своим молчанием или неправильным выражением?

— В моих действиях не было ничего, за