Новая надежда - Александра Плен

Лучше молча делать и не влезать в перепалки, потому что, казалось, он только этого и ждет.

Макс поставил чашку с высокой пенкой на поднос и отошел. Иван, оттирающийся у моего прилавка, решил добавить:

— Ну как, нравится обслуживать? — я не ответила, — а могла бы не работать, как мы. Развлекаться, тусить, бухать.

— Да я бы свихнулась от такого времяпровождения, — решила все-таки высказаться. Достали. Сначала один, потом другой. — У меня мозг, в отличие от твоего, не триединый.

Иван растерялся. Пару секунд он хлопал глазами, понимая, что его оскорбили, но не понимая, как.

— Триединый, значит, рептильный, — к нам опять подошел Максим, — такой у рептилии. Примитивный. Я салфетки забыл.

Умный какой. И смотрит насмешливо, словно попал сюда не по билетику, оплаченному родителями, а по отбору, как мы. Спрашивается, зачем вернулся? Салфетницы стоят на каждом столе.

— Ты что несешь, девка?! — Иван озверел мгновенно, — да ты знаешь, кто я?!

Одно и то же постоянно. Даже скучно. Он что, до сих пор не понял, что никто? Мы все никто, и я, и он. И те, кто попал сюда бесплатно, и те, кто заплатил миллиарды. Потому что там наверху нет ничего, и не с чем сравнивать.

Максим потянул товарища к столам, где их ждали кукольные девицы.

— Оставь, — произнес равнодушно, — что взять с пролетария? Девушка живет в прошлом веке, мечтает свергнуть богатых, раздать все бедным, от каждого по способностям, каждому по потребностям и так далее… забывая, что мир давно изменился.

Этот хамил более тонко, но все равно недостаточно, чтобы я разозлилась.

— Ты прав, Макс, — фыркнул Иван, — ее место у прилавка. Было и будет в будущем.

Идите, идите. Вас уже заждались. Вон какие взгляды бросают.

Иван, в отличие от Северинова, представлял собой особый вид мажоров — хамоватых и невежественных, проще говоря, быдло. Простоватая физиономия, не отягощенная интеллектом, грубая речь, частые ругательства и постоянное «ты знаешь, кто я?» больше смешили, чем пугали.

Только золотые часы на его руке чего стоили. Или огромная платиновая цепь на шее… Иван даже вуз не смог закончить, решил, что незачем. Его элементарно было вогнать в недоумение, стоило лишь сказать что-нибудь специфическое, на английском или латыни. Да что говорить, даже словно «триединый» оказалось ему не знакомым.

Особого интереса к себе от него не чувствовала. Цеплялся Иван ко мне скорее по привычке, или из-за внимания Северинова ко мне. Несколько раз он предлагал жить с ним, обещал избавить от обязательной работы. Я отказывалась. Он злился, но все равно не переставал доставать. Хорошо еще, что руки не распускал. В бункере поддерживался строгий порядок. Работали камеры, охранники стояли на этажах и в общественных комнатах. Пресекались драки, воровство, насилие. Думаю, руководителям бункера самим не нужно, чтобы в их маленьком мирке на расстоянии километра под землей вспыхнул бунт или погром.

Во-первых, оборудование хрупкое, каждое если не в единственном, то точно небольшом экземпляре, повредив что-то, они рискуют остаться без необходимого, во-вторых, нас, так сказать, безбилетников, было в разы больше, и если мы взбунтуем, то мало покажется всем.

Билет для мажоров стоил гигантские деньги, то ли десять миллиардов рублей, то ли двадцать. Нас же, выпускников лучших вузов России, привезли бесплатно, как строителей светлого будущего после апокалипсиса. Будущего для мажоров, само собой. Только вот вряд ли я, выйдя отсюда, буду кому-то подчиняться.

Хотя… неизвестно, сколько здесь придется куковать, и что там, наверху.

Как я уже сказала, выбирали по мозгам, здоровью, полу. Потому что, как ни крути, между двумя равнозначными кандидатами предпочтение отдавалось девушкам. В бункере их было заметно больше, почти в три раза. Не трудно догадаться, почему. Кроме строительства этого самого будущего, нам в обязанность вменялось еще и рожать.

И хорошо, что девушек много. По крайней мере, недостатка в развлечениях у мажорчиков не было. Я не осуждала студенток, решившихся переселиться в их роскошные апартаменты. Каждый выживает, как может. Наша соседка Аня, которая начала встречаться с Вадимом Красницким, сыном бывшего владельца нескольких нефтеперерабатывающих заводов, рассказала, что у того, например, берлога занимает три комнаты. Мебель из натурального дерева, а не как у нас из пластика, украшения, картины, статуэтки, огромный гардероб вместо пары комбинезонов, выданных нам, и так далее… А главное — в панорамные импровизированные окна вставлены проекторы, показывающие то луг, то лес, то морской берег. Да, окно в моей коморке не помешало бы. Я его хотела даже больше, чем двуспальную кровать или отдельную душевую кабину.

Когда я спросила, почему она согласилась на предложение Красницкого, Аня ответила — влюбилась, да и регулярный секс для здоровья полезен. Одной фразой повергнув меня в недоумение.

Глупых среди нас не было, у всех студентов IQ около ста пятидесяти — ста восьмидесяти, плюс-минус. Но влюбиться в одного из этих напыщенных болванов, которые умели лишь тратить папины деньги, хвастаться машинами, шмотками, гаджетами — было выше моего понимания. Да с ним и поговорить не о чем! Уверена, если мажорчик и закончил вуз, то платил за каждый зачет и экзамен.

— Ты просто еще маленькая, — улыбнувшись, Аня погладила меня по плечу, — и многого не понимаешь.

Все я понимаю. Мне девятнадцать, а не десять. Да — я младше всех студентов, да — я перескочила два года в школе, в третьем и седьмом классе, и поступала в МГУ в пятнадцать, но это не делает из меня наивную дуру. Проблема в другом. Я всегда была домашним ребенком. Слушалась родителей, по вечерам сидела дома, усиленно училась, не ходила в клубы, на вечеринки, устраиваемые студентами. Да и не тянуло меня туда. Впервые начала встречаться с парнем лишь на четвертом курсе, и то, из-за того, что пора, а не из-за особого желания.

Как ни странно, Настя поддержала Аню. Характер у моей подруги был более покладистым и кротким. Ее воспитывала бабушка, родители погибли, когда она еще была маленькой. А последние полгода до катастрофы Настя и вовсе жила одна — бабушка находилась в хосписе.

— У меня уже все отболело, — грустно улыбалась она, когда я спрашивала у нее, почему она такая спокойная.

Мне казалось, что должно быть наоборот. Трудная жизнь, сиротство превращают в замкнутого и сурового человека, но в нашей паре жёстче выглядела