— Не сейчас, Чейз.
Она словно прочитала его мысли.
Он жадно смотрел на нее.
— Уверена?
— Абсолютно.
Однако ее вид говорил об обратном.
Он притянул ее к себе:
— Насколько абсолютно?
— Вот настолько.
Она потянула его голову вниз и впилась в его губы обжигающим поцелуем.
Он не верил, что это происходит: все должно было кончиться тем утром в ноябре, но когда он не нашел ее рядом с собой, то почувствовал, что хочет ее так же сильно, как когда впервые увидел. Встретив ее снова, он попытался утолить эту жажду, но ничего не получилось. Одно прикосновение — и все начиналось сначала.
Чейз сорвал и отбросил пиджак и ее сумочку, которой она отгораживалась от него. Пуговицы ее блузки поддались его напору, и он начал трудиться над застежкой лифчика. Почему их делают такими маленькими, что без лупы и инструментов не расстегнуть? Наконец шелк разошелся, позволяя ему провести пальцами по ее нежной коже. Она застонала, и он вопросительно посмотрел на нее:
— Больно?
— Нет. Моя грудь теперь чувствительнее, но это не плохо.
Чейз усадил Эмму к себе на колени, задирая ей юбку, и прижался губами к ее груди. Она запрокинула голову и снова застонала, и он скользнул рукой между ее разведенными ногами. Он никогда не видел никого великолепнее ее.
Чейз потянулся к ширинке, но вдруг замер и положил руку ей на живот. Он едва мог поверить, что там рос его ребенок, пока еще совсем крошечный, не больше фасолины. Он наклонился и прижался губам к ее животу.
— Эй, фасолина, — прошептал он.
Понимание наконец обрушилось на него всей тяжестью. Он откинулся на спинку сиденья и посмотрел на Эмму, раскрасневшуюся, с горящими незабудковыми глазами.
— Не помню, когда последний раз делал это в машине, — пробормотал он.
— А я помню. Как раз здесь, в мой восемнадцатый день рождения. — Она поморщилась: воспоминание немного притушило желание. — Господи, да что я делаю?
— Занимаешься любовью, — с надеждой предположил он.
Она отпрянула и запахнула блузку.
— В машине на краю Арестантской Скалы, беременная.
— Звучит нормально.
Она горько рассмеялась:
— Совсем не нормально.
Она слезла с его колен и перебралась на водительское сиденье. Ее пальцы дрожали, когда она приводила себя в порядок. От его глаз не укрылся и огонек неудовлетворенной страсти в ее глазах.
— Куда ты дел свою книжку?
Он вздохнул. Они оба были слишком стары, чтобы так вести себя. А если бы их кто-то увидел? Город маленький, слухи разносятся быстро.
— Бросил назад. Сейчас.
Он выудил из кучи вещей записную книжку и заодно сунул в карман телефон, очевидно выпавший из кармана пиджака. Он показал Эмме диаграмму, кружок в центре:
— Это моя мать, Пенни Ларсон. Это, — он указал на квадрат, — мой отец. Она работала в «Уорт индастриз», когда встретила его, влиятельного бизнесмена Тиберия Бэррона, у которого были дела с Рональдом Уортом. В результате появился я.
— Я слышала о Бэрроне, хотя кто не слышал? Продолжай.
— Это Ханна, мать Рейфа. Когда она забеременела, твой отец уволил ее и Боба, отца ребенка, за нарушение запрета на близкие отношения между служащими.
Эмма побледнела.
— Не может быть, — прошептала она. — Мой отец никогда не налагал такого запрета. Почти весь город работает на него, они что, все блюдут целомудрие?
— В то время такое правило было, а может, это почему-то касалось только Ханны и Боба, не важно. Они ушли из компании, поженились, родился Рейф. К несчастью, Ханна умерла от обструктивного заболевания легких, когда Рейфу было пятнадцать. Через несколько лет Боб женился на моей матери. Я тогда пошел в колледж, Рейф заканчивал школу. Потом Кэмероны переехали в Лос-Анджелес, мама с Бобом до сих пор живут там.
Эмма нахмурилась:
— Значит, Рейф — твой сводный брат.
Чейз сжал губы.
— Ты сказала, что вы с Аной как сестры. Разве кровная связь так уж много значит?
Она закусила губу.
— Я не помню, чтобы ты рос здесь.
— Когда мне исполнилось десять, я переехал к отцу и с тех пор стал известен как Ублюдок Бэррона.
— Почему же ты остался там? — изумленно спросила она. — Почему не вернулся к матери?
Ему вдруг стало холодно, нахлынули тяжкие воспоминания.
— Скажем так, Бэррон сделал мне предложение, от которого я не смог отказаться.
— Но…
Он не дал ей договорить:
— Вернемся к нашему ребенку. Если он мой, я не хочу, чтобы мой сын или дочь родились вне брака.
— Если, — повторила Эмма и подняла бровь. — Ты все еще сомневаешься? Ты хочешь на мне жениться, чтобы нашего ребенка не унижали, и все равно сомневаешься, твой ли это ребенок?
— Да.
— Что ж, предположим, что мы поженились. — Выражение ее лица изменилось, стало совершенно нечитаемым. — Значит, тебе придется поверить мне на слово, потому что я не стану рисковать ребенком ради твоего душевного спокойствия.
Он немного подумал и кивнул:
— Хорошо. Я готов принять возможность ошибки и уладить ее последствия. Важно, чтобы ребенок носил мое имя, даже если потом окажется, что он не мой.
— Ты невыносим!
Эмма выскочила из машины и захлопнула дверь.
Обхватив себя руками, она подошла к краю скалы. Чейз заставил ее сделать несколько шагов назад. Волны с белыми барашками набегали на гальку на пляже внизу, — с такой высоты серферы в своих серых костюмах были похожи на тюленей.
— Слушай, Эмма, я знаю, что тебе тоже не нужно это замужество, но мы должны думать о ребенке. Просто позволь мне защитить его, дав ему мое имя. Если захочешь развестись после его рождения, я не стану препятствовать.
Он почувствовал, как она застыла.
— Ты считаешь, что развод родителей лучше статуса незаконнорожденного?
— Да, считаю.
Она резко обернулась:
— А я нет. Я своими глазами видела, что делает с детьми несчастливый брак родителей. Они страдают больше всех, и я не позволю моему ребенку получить такую травму.
— Но мы ведь говорим о временном браке.
Она вздернула подбородок:
— Мне не нужно выходить замуж, чтобы обеспечить моему ребенку доброе имя, моего собственного будет вполне достаточно.
— Имя моего отца не защитило меня, — огрызнулся он, — а оно было куда весомее твоего. И я не потерплю сплетен, что у ублюдка родился ублюдок.
— Ты не можешь заставить меня выйти за тебя.
— Всех можно купить, Эмма, даже тебя.
Он не смог бы ранить ее больнее, даже ударив.
— Ошибаешься, — сдавленно сказала она.
— Правда?
Он подошел ближе. Она могла скрывать это как угодно хорошо, могла сопротивляться, но он знал, что под ее яростью скрывается страсть. Она была почти готова сдаться, когда он отошел на шаг.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
