Небо над Дарджилингом - Николь Фосселер

Уинстон не мог понять, почему его друг так легко привык к своему новому положению, а сам он никак не может расстаться с прошлым.

Наконец наступило жаркое лето, и горячий ветер принес в долину пыль из Пенджаба. В садах на высоких стеблях уже алела канн, и многие деревья покрылись насыщенно-розовыми цветами. Гранитные горы теперь стояли черные, с желтоватыми просветами нетающих ледников. Ручьи неподалеку от дворца переполнила талая вода, и они превратились в журчащие по каменистым руслам маленькие речушки. В июле жара спала, и горный хребет загородили низко нависшие серые тучи, прежде чем на долину обрушились муссонные ливни. Кое-где еще торчали высокие стебли кукурузы. Мужчины под проливным дождем вспахали убранные рисовые поля, чтобы женщины, следуя по их стопам, насадили новые растения. Вскоре долина снова напоминала лоскутное одеяло из разных оттенков зеленого цвета, а на морщинистых стволах корявых деревьев показались желтые, красные и оранжевые с черными точками цветы орхидей.

Сезон дождей сменила золотая пора сбора урожая. Овощи и плоды наполнили амбары и закрома, а затем настало время кукурузы и пшеницы.

Эта зима выдалась мягче предыдущей, а потом снова пришла весна с порхающими над цветущими долинами бабочками. Одна из лошадей родила жеребенка, овцы ягнились, деревья стояли усыпанные созревающими плодами.

Так проходил день за днем в Долине радости. Так, следуя годовому циклу, текла жизнь под сенью вечных гор и за разукрашенными стенами древнего дворца раджпутов. Ян рос, как деревце в саду, и набирался сил. Сначала Раджив выучился ползать, потом произнес свои первые слова и сделал первые шаги. Так, за ручку с Мирой Деви, он открывал для себя большой мир, счастливый, здоровый ребенок, окруженный любовью семьи и соседей и надежно защищенный от любого зла.

О том, что английские войска в ходе спланированного вторжения перешли через Сатледж, наголову разбили пенджабских сикхов и, по договору 9 марта 1846 года, Кангра стала частью Британской империи; о том, что командир сикхов в крепости Котла оказал завоевателям сопротивление, но под натиском английской артиллерии после двух месяцев осады был вынужден сдаться без боя, жители долины узнали много позже.

А пока Ситара задумчиво глядела, как ее сын роет ручонками землю, как, разглядывая цветы, удивленно округляет темные глаза, так похожие на ее собственные, и вспоминала слова Миры Деви.

– Йори – то, что предначертано человеку, наследуется из предыдущей жизни, – говорила старая нянька. – И справедливый господин Дхармарай будет судить душу, принимая в расчет то, что напишет на лбу новорожденного Видхи-Мата – Мать судьбы.

Часто, обнимая сына, Ситара напевала ему песню, которую слышала от Миры Деви:

Кто проложил линии твоей судьбы,кто водил пером, их начертавшим?Дхармарай проложил линии моей судьбы,Видхи-Мата водила пером, их начертавшим.

А иногда, под покровом темноты, Ситара покидала дом, чтобы зажечь у корней фикусового дерева масляную лампаду и испросить у Брахмы счастья для своего сына.

Наконец, на четвертое лето, когда Ситара носила под сердцем уже второго ребенка, в Долину радости прибыл Уильям Джеймсон. Он привез в Кангру тщательно упакованную рассаду сорта camilla sinensis – «китайской ромашки» и чайного плантатора из Китая, под руководством которого неподалеку от дворца планировалось разбить первую плантацию. Потом Уильям уехал, но оставил Тяньцзина, который даже в муссонный ливень собственноручно осматривал ростки и скоро стал частью семьи Уинстона и Ситары.

Когда же низкие облака над долиной развеялись и осеннее солнце высушило землю, Уинстон нанял крестьян из деревни, чтобы, согласно пожеланию Тяньцзина, построить из глиняных кирпичей скромное здание мануфактуры. С рабочими Невилл расплачивался деньгами, которые раз в полгода привозил Уильям. А китаец, даже после того как переехал в отдельную комнатушку, продолжал обедать с семьей Невилла и качал на руках его маленькую дочку. Девочку, которую Ситара родила осенью, назвали Эмили-Амира. Хиндустанская часть ее имени в переводе означала «цветок лотоса».

Новые обязанности: наблюдение за строительством мануфактуры, наем крестьян из деревни, составление отчетов для Уильяма и его коллег – не оставляли Уинстону ни минутки свободного времени. Впрочем, он сразу понял, что представляет экспериментальную чайную плантацию в Кангре лишь номинально. Это Тяньцзин определял приоритеты, обучал рабочих и подавал простые в своей гениальности идеи. Это китаец наблюдал за ростками, ощипывал драгоценные почки и пробовал новые методы сушки. Это он сортировал листья на бамбуковом сите, подолгу любуясь их формой и цветом и с наслаждением вдыхая их запах. Горькая, как чайные листья, правда состояла в том, что Уинстон по-прежнему ничего не понимал в деле, которым занимался.

Безмолвной тенью следовал он за китайцем вдоль ровных рядов плантации и мимо гудящих машин в здании мануфактуры, отдавая дань восхищения этому человеку в круглых очках и с длинной косичкой на спине, находившему непонятную Уинстону прелесть в неприметных растениях с глянцево блестевшими листьями и ароматных коричнево-фиолетовых спиральках, в которые они превращались после сушки.

Тяньцзин, в свою очередь, проникся уважением к мальчику с умными темными глазами, который, казалось, впитывал как губка все то, что китаец рассказывал ему на безупречном английском языке: и легенды о происхождении чая, и его историю как внутри Срединной империи, откуда он распространился по всей Азии, так и за ее пределами. Тяньцзин вкладывал в руку Яна свежесорванные листья, чтобы тот нюхал их, растерев между пальцами, учил различать малейшие оттенки их цвета и вслушиваться в хруст, который они издают, если сжать их в ладони.

Ян наблюдал, как скручиваются свежие веточки под воздействием водяного пара, подмечая, что малейшее изменение температуры или длительности процедуры может оказаться фатальным. Он учился чувствовать чай. Тяньцзин часто цитировал Чай Цзин – «Книгу чая», написанную в восьмом веке китайцем Лу Ю: «Чайные листья должны быть гибкими, как кожа на сапогах татарских всадников, и складчатыми, как шея могучего буйвола, и блестящими, как волнующаяся под северо-западным ветром морская гладь. Их аромат должен распространяться подобно поднимающемуся из горного ущелья туману, а свежесть напоминать о только что омытой дождем земле».

Тогда-то Тяньцзин и открыл ему страшную тайну: он не думает, что в Кангре когда-нибудь удастся вырастить действительно хороший чай. Климат здесь сухой, а лето слишком жаркое, земля больше подходит для зерновых, овощей и фруктов, чем для нежных чайных кустарников. Мечтательно закатывая глаза, Тяньцзин говорил о долине в восточной части Гималаев с более прохладным и влажным, чем в Кангре, воздухом, которую тибетцы называют Рдо-рже-линг.