Кристина - Памела Джонсон

— Дура! — воскликнул он. — Так вот как ты решила пошутить!

Я была напугана и растеряна.

— Право, я всего лишь немного подурачилась. — Я решила, что его разозлила моя шутка с подушкой. — Я думала ты обрадуешься.

— Чему, черт побери, я должен радоваться?

— Что у нас есть деньги. Разве плохо, что у нас в банке лежит такая сумма?

— Ты действительно воображаешь… — начал было он, но тут же замолчал. — Да, очевидно, ты действительно так думаешь. Ты и вправду дура. Ничего подобного я еще не встречал.

Я умоляла его объяснить мне, что все это значит. Это была наша первая серьезная размолвка после свадьбы.

— Эти цифры совсем не означают наш капитал и банке. Это наш долг банку.

Я все еще не понимала. Терпеливо, тихим, но дрожащим от ярости голосом Нэд объяснил мне значение этих красных цифр.

— Теперь ты видишь, — закончил он, — как было бы дико, если бы я радовался.

Да, теперь я поняла. Однако, пока он растолковывал мне все это, в моей душе зрело чувство протеста. Я успела обдумать и взвесить его реакцию на мой невинный поступок, ту грубость, с какой он разговаривал со мной. Я больше не девчонка, которой лестно внимание взрослого мужчины. Я жена и не хочу, чтобы со мной так обращались.

— Что ж, — сказала я, — очень жаль, если по твоей вине мы очутились в таком печальном положении. — Я отошла вглубь комнаты, так как там чувствовала себя в большей безопасности.

— Не суйся не в свое дело! — выкрикнул он даже с каким-то удивлением и вскочил с кресла. — Твое дело — это дом. А понадобятся мне твои советы, тогда я тебе об этом скажу.

Я попросила его не разговаривать со мной таким тоном. Я не потерплю этого.

Я думала, что он рассердится еще больше. Но уже более спокойным голосом он сказал:

— Тебе не понять этого, Крис. Просто мне не повезло. Тут ничего не поделаешь.

— Ты мог бы, во всяком случае, принять какие-то меры, если бы бывал в конторе каждый день. Но ты предпочитаешь оставлять дела на таких ничтожеств, как Хайнет.

— Нужно же человеку иногда развлечься после работы.

— Разве ты после работы играешь в свой дурацкий теннис?

Он снова сел и опустил руки между колен. Я ждала, что он скажет. Наконец с каким-то странным мальчишеским отчаянием в голосе он сказал:

— Мне никогда не хотелось браться за это проклятое дело. Я хотел быть солдатом.

Возможно, ему повезет, сказала я, и специально для него затеют какую-нибудь войну. Сказав это, я тут же пожалела, ибо впервые говорила таким сварливым тоном.

— Извини, я не хотела этого сказать.

Но он словно бы не слышал меня.

— Они всегда принуждали меня, все. — Он помолчал. — Я так устал. Я устал, как собака, Крис.

— Что же нам делать?

— Бороться дальше. Банк пока не будет беспокоить меня с этим долгом.

— Прости меня, Нэд, — сказала я. — Я бы помогла тебе, если бы знала, как. Я могу снова вернуться на работу.

— Я не хочу, чтобы об этом знала моя семья. — Он намеренно игнорировал мое предложение пойти работать; он не желал об этом слышать.

Я спросила, не придется ли его родителям все равно помогать нам, если наши дела пойдут совсем плохо.

Он покачал головой. Они дали ему последнюю возможность. Он взял меня за руку. Мы оба молчали. Вид у Нэда был действительно очень усталый, темные и глубокие тени легли на его лицо. Я знала, что одержала победу, но она не радовала меня. Мне не нужна была эта победа — победа над близким человеком. Я бы хотела смотреть на него с благоговением, восхищаться им, учиться у него, идти за ним и искать у него утешения. А теперь мой брак предстал передо мной в своем истинном свете и мне ни о чем не хотелось думать; нужно было сберечь ясную голову для той моральной перестройки, которая мне предстояла.

Глава III

Когда впервые убеждаешься, что беспощадная правда чаще всего обрушивается на тебя в моменты наибольшей успокоенности, жизнь начинает пугать, и ты вдруг видишь непрочность построенного тобою мирка.

После ссоры из-за банковского извещения между мной и Нэдом установилось то взаимное доверие и близость, которые в силу необъяснимых причин совсем нередкое явление при неудачных браках. Нэд искренне раскаивался, что был груб, и более обычного старался загладить свою вину. Я была рада, что он такой покорный и ласковый, и позволила себе снова на что-то надеяться. Мы оба знали радость физической близости, в своих желаниях охотно шли навстречу друг другу и одинаково испытывали потом умиротворение. Здесь ничто не омрачало наших отношений. Эта сторона супружеской жизни была для Нэда чем-то само собой разумеющимся и вместе с тем неизменно вызывала у него благоговейный восторг. Его собственная чувственность была для него постоянным источником сладостного удивления. Я же верила, что знаю наконец, что такое любовь — на одну треть физическое наслаждение, на две трети дружеская беседа. Это открытие было разочаровывающим, и мне казалось, что книги обманывали меня. Но вместе с тем это успокаивало — если такова любовь, тогда нет проблемы. Каждый мало-мальский разумный человек способен управлять ею, если поймет, как она проста в своем существе.

Именно в таком состоянии покоя (напоминавшем успокоенность юности, воображающей, что она получила ответ на главный философский вопрос бытия, или отчасти самодовольно-капризное удовлетворение писателя, только что поставившего точку в конце своей новой книги) в один из зимних дней я отправилась в парк Клэпем-Коммон. День начался хорошо. Утром мы с Нэдом встали, освеженные сном. Вполне миролюбиво поспорили о новостях в газетах. Нэд в хорошем расположении духа отправился в контору, я удачно сделала покупки, с поистине макиавеллиевской изобретательностью, сэкономив около 10 пенсов на еженедельных расходах. Чувствуя себя образцовой хозяйкой, у которой все спорится, спокойная и довольная собой, я пересекала поросшую боярышником лужайку, направляясь к пруду. Под ногами хрустела тронутая морозцем трава. Я любовалась белым искрящимся снежком, присыпавшим деревья. Пруд покрывала серая пленка льда, в которой ослепительно отражалось стальное небо. На высоком, словно сахарная голова, островке посреди пруда красиво сплелись ветвями деревья, напоминая о благодатной тени летом. Тонкие ветви были чуть припудрены снегом, на толстых он лежал плотным слоем. Все казалось удивительно четким, чистым и рельефным. На фоне этой чистой белизны птички выглядели черными точками: они пили воду из трещин у берега, где лед был тоньше и местами обломился.

Я удивительно остро ощутила окружавший меня покой, а это ощущение всегда таит опасность. Покой висел в застывшем воздухе, как дым от моей папиросы. Кругом не было ни души. Я могла размышлять, не боясь, что мне помешают. Так будет изо дня в день, бесконечно, и никогда ничего не произойдет. Вот я и вернулась домой из далекого путешествия в пугавшую меня незнакомую страну, и за это время ничего здесь не произошло, ничего не изменилось ни к худшему, ни к лучшему, ничто меня не ждет, а мой дом — это всего лишь место, где можно отдохнуть, поесть, лечь в постель и уснуть без сновидений.