Алое домино - Сильвия Торп

Усмехнувшись, он отошел в сторону и открыл двери. Пропуская Антонию, протянул руку и, взяв ее за правое запястье, откинул кружевную манжету, под которой на белой коже обнаружились синяки.

— Откуда это? — последовал резкий вопрос.

— И вы еще спрашиваете? — в ответе сквозило презрение. — Это — следы ваших пальцев.

— Моих? — Он нахмурился, вспомнив, как вчера вырвал у нее кинжал. — Я вовсе не хотел причинять вам боль. — И запечатлел на ее запястье нежный поцелуй. — Прошу прощения.

Антония вспыхнула и вырвала руку.

— Ничего. Уже забыто.

Она быстро вышла из библиотеки и направилась в маленькую, пока еще принадлежавшую ей, гостиную. Закрыв дверь, подошла к зеркалу, висящему на стене, и застыла, глядя на свое отражение.

— Лондон! Уехать наконец отсюда! Думаю, стоит отправиться с ним. — Она задумчиво поглаживала правое запястье, потом, очнувшись, вспыхнула и сделала нетерпеливый жест. — Да, безусловно, поеду, — заявила с вызовом отражению в зеркале. — Ведь в Лондоне будет и Винсент. — Но тут же с досадой осознала, что решение приняла еще до того, как вспомнила о кузене.

Глава вторая

На второй день путешествия Джеррен и Антония остановились на известном постоялом дворе уже неподалеку от Лондона, чтобы отдохнуть и пообедать. Было по-прежнему очень холодно, и очень не хотелось менять теплую уютную гостиную с ярко пылающим камином на неудобную выстуженную почтовую карету. Антония удобно устроилась у самого огня, лениво грызя леденцы из блюдца, стоящего у ее локтя, а Джеррен, продолжая сидеть за столом, просто повернулся к камину лицом и небрежно вертел в руке бокал, задумчиво и рассеянно глядя перед собой.

Пользуясь тем, что он так погружен в себя, жена рассматривала его с напряженным вниманием и интересом, которые в противном случае скрыла бы за маской презрения Со дня их первой встречи прошла неделя, но он приводил ее в такое же замешательство, как и в первый день. Поначалу она сочла его человеком удачливым, но совершенно беспринципным, который цинично продал деду свое старинное имя, так же мало заботясь о ее чувствах, как и старик. Предупредив, что не намерен быть покорным и уступчивым мужем, тем не менее ничего от нее не требовал и даже убедил сэра Чарльза отпустить ее в Лондон. Казался равнодушным, но при этом мог быть внимательным и понимающим. Когда ворота Келшелл-Парка захлопнулись за ними, Антонию пронизала дрожь страха перед неизвестностью. Она постаралась скрыть это, но Джеррен тихо сказал: — Можно сожалеть и о тюрьме, если кроме нее ничего в жизни не знал, но все же свобода куда желаннее.

— Свобода? — Невзирая на усилия, голос предательски дрожал. — Просто одна тюрьма сменяется другой.

— Вы неправильно судите обо мне, голубушка, — прошептал он с упреком. — Клянусь, я вовсе и не собирался быть вашим тюремщиком.

Она с негодованием взглянула на него, подозревая насмешку, но обнаружив, что он ласково улыбается, грустно пожала плечами и отвернулась, пытаясь за этим жестом укрыть замешательство. Ей был непонятен этот человек, саму жизнь воспринимающий как шутку и на любые упреки и презрение отвечающий безудержным смехом. При ее скудном жизненном опыте такое наплевательски-легкомысленное отношение ко всему было просто непредставимым. Даже Винсент, со своим чрезвычайно серьезным отношением к жизни и к самому себе, мало преуспел в том, чтобы хоть как-то разогнать мрак ее существования. Джеррен же, похоже, ничто не воспринимал всерьез, даже и свою роль в бесчестной сделке с сэром Чарльзом.

Сама того не желая, она сравнивала их. Винсент, провозглашая вечную преданность, клянясь избавить ее от дедовской тирании, не сделал решительно ничего. Джеррен же, ничего заранее не обещав, сразу предложил уехать, беззаботно, словно походя бросил ей этот необыкновенный дар освобождения, предоставив к тому же выбирать свою судьбу самой.

Намеренно или нет, но во время путешествия он был неизменно заботлив и внимателен. У Антонии, никогда не выезжавшей из Келшелл-Парка дальше, чем на ближайшую сельскую ярмарку, да и то раз или два в жизни, все вокруг вызывало живейший интерес: и меняющиеся пейзажи, и деревни, по которым они проезжали, и особенно Оксфорд, где останавливались на ночь. Джеррен охотно отвечал на все бесчисленные вопросы, иногда даже умудряясь вызвать на трагических губах улыбку, так что в конце концов между ними установилось некое подобие дружбы. С ее стороны эта дружественность выражалась, конечно, пассивно, просто она перестала так негодовать, а теперь даже подумывала, не открыться ли ему в страхах, мучивших ее всю поездку.

Она все еще собиралась с духом, чтобы заговорить, когда высокие часы в углу зашипели, захрипели, а потом пробили время неожиданно нежным звоном. Джеррен, вздрогнув, вышел из оцепенения, проглотил остаток вина и поднялся.

— Пора ехать, если хотим добраться до Лондона сегодня, — заметил он и направился к звонку. — Велю закладывать лошадей.

Антония кивнула, подавив вздох, а Джеррен задержался рядом, глядя на нее сверху вниз.

— Устали, голубушка? Крепитесь, скоро путешествие закончится.

Она покачала головой: — Я не устала. Просто… — Она умолкла, разглаживая на коленях юбку и избегая смотреть ему в глаза. — Вам никогда не приходило в голову, что меня могут не принять в высшем обществе?

Он нахмурился: — Кто это вам такого наговорил? Дедушка?

— Да, — неохотно призналась она. — Перед тем, как нам вчера отъехать, он послал за мной. Сказал, что я рано радуюсь, уезжая от него. Что вы совершаете глупость, увозя меня в Лондон, а когда выясните, что из-за матери меня нигде не станут принимать, тут же прогоните обратно. — Она с неожиданным вызовом подняла голову. — Не обманывайтесь на мой счет! Сама презираю и ненавижу текущую в моих жилах кровь Келшеллов, а вовсе не цыганскую, но вполне возможно, что сэр Чарльз прав.

— Вас примут, не сомневайтесь! — убежденно сказал Джеррен. — Девочка моя, да неужели вы не понимаете, что сэр Чарльз сказал это с единственной целью — помучить вас? Он сам никогда и никому не расскажет историю, просто из самолюбия, да и Роджер Келшелл тоже. Ваша жизнь проходила в замкнутости и отдалении, знакомых в Лондоне нет, зато у меня их множество, и как мою жену вас примут без малейших вопросов. Успокойтесь и не мучайте себя этим больше.

Однако на ее лице все еще было написано сомнение.

— А если станут известны обстоятельства нашей свадьбы?

— А чем они, собственно, отличаются от обстоятельств вашего рождения? Разумеется, в свете будут какое-то время строить разные предположения, но недолго — не долее недели, пока не появится какая-нибудь новенькая сплетня.