Талисман египетской царицы - Наталья Александрова

Клеопатра склонилась над мертвой властительницей и осторожно, благоговейно сняла с ее шеи ожерелье.

В это мгновение ей снова послышался стон, как будто Хатшепсут не хотела расставаться с украшением. Однако Клеопатра довела начатое до конца, сняла ожерелье с мумии и надела его на свою шею, прикрыв сверху грубым плащом.

Гимарис низко склонился перед ней и воскликнул:

– Славься, Клеопатра, славься, последняя женщина-фараон, наследница Мернейт и Нитокрис, Нефросебек и Хатшепсут! Да сбудется твоя великая судьба, предсказанная звездами!

– Хватит разговоров, жрец! – остановила его царица. – Для начала выведи меня отсюда.

– Сию минуту, повелительница! – воскликнул Гимарис и направился к тому месту, где свисала веревка.

В это время сверху, из погребальной камеры Амфетиса, где осталась служанка царицы, донесся сдавленный крик.

– Что там случилось? – удивленно спросила Клеопатра.

– Не знаю, – озабоченно ответил жрец. Он ухватился за веревку и ловко вскарабкался в верхнюю камеру.

– Ну, что там? – крикнула снизу царица, запрокинув голову.

– Поднимайся, повелительница! – отозвался Гимарис странным глухим голосом. Клеопатра обвязалась веревкой, и жрец без особого труда поднял ее. Выбравшись наверх, Клеопатра удивленно огляделась.

На первый взгляд в погребальной камере ничего не изменилось, только Ирида сидела на полу, привалившись спиной к саркофагу Амфетиса. Лицо ее закрывал край шерстяного плаща.

– Что с ней? – спросила Клеопатра, невольно понизив голос, и шагнула к своей служанке.

– Не смотри, госпожа! – попытался остановить ее Гимарис, но Клеопатра уже сдернула плащ с лица Ириды.

Из груди ее исторгся крик ужаса: лицо служанки было обезображено, точнее, его просто не было, на месте лица темнела кошмарная кровавая маска, как будто страшные челюсти какого-то огромного зверя разгрызли его, как спелый плод…

– Что это?! – выдохнула царица, попятившись.

– Не знаю, госпожа… – ответил жрец, снова закрывая лицо служанки плащом. – Знаю только, что в старинных папирусах было сказано, что один из тех, кто отправится в гробницу за ожерельем Хатшепсут, должен будет заплатить за него жизнью.

– Ты не сказал мне этого!.. – пробормотала Клеопатра, зябко кутаясь в плащ.

– Тебе не грозила смерть, госпожа! Ты – царица, владыка Земли Кемет, тебя не касаются могильные заклятья. Заплатить жизнью мог я, могла твоя служанка… Я не стал ничего говорить, дабы не лишить ее мужества. Сам же я готов был заплатить эту цену…

На этот раз Клеопатра ничего не ответила. Она еще раз молча взглянула на мертвую служанку и повернулась к Гимарису:

– Веди меня обратно, жрец!

Алиса поднялась по металлической винтовой лестнице, толкнула дверь и оказалась в театральном зале.

На сцене шла репетиция.

Долговязый, тощий артист сидел, спустив штаны, на эмалированном детском горшке и с пафосом декламировал:

– Человек – это великолепно! Это звучит… гордо! Че-ло-век! Надо уважать человека!

Перед ним стояла на голове девушка в ночной рубашке с цветком за ухом. Дождавшись, когда в монологе партнера возникнет пауза, она вступила, немного задыхаясь от неудобного положения:

– Отчего люди не летают!.. Я говорю: отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица…

На этих словах актриса потеряла равновесие и упала на сцену. Тут же к ней подбежал рослый толстопузый мужчина с рассыпанными по плечам длинными седыми волосами и заорал хриплым голосом старшины-сверхсрочника:

– Что это такое? С кем мне приходится работать? Пять минут нормально на голове постоять не можешь! И как ты читаешь этот монолог? Никакой экспрессии! Никакого подлинного чувства! Никакой мысли во взоре!

– Но Эраст Сигизмундович! – воскликнула актриса, поднимаясь со сцены и потирая ушибленный бок. – Когда я стою на голове, у меня все мысли куда-то уходят…

– Было бы чему уходить! – рявкнул режиссер. – Если ты не можешь воплотить мое видение образа, нам придется расстаться!

Актриса зарыдала, а режиссер повернулся к ее партнеру:

– А теперь ты, Николай! Как ты сидишь на горшке? Что выражает твоя поза? Какую ты ставишь перед тобой сверхзадачу?

– Эраст Сигизмундович, – проговорил актер льстиво, – я старался передать вашу мысль…

– Не верю! – Режиссер шагнул к актеру, подняв руку в трагическом жесте. Тот от неожиданности покачнулся и упал со своего неудобного постамента. Режиссер выпучил глаза, хотел что-то сказать, но в этот момент увидел Алису и заревел, как белый медведь в теплую погоду: – Почему посторонние в зале? Ну, когда это кончится? Когда мне дадут нормально работать? Я совершенно не могу сосредоточиться в таких условиях! Я не могу создать нужный душевный настрой, творческую атмосферу…

– Не волнуйтесь, Эраст Сигизмундович! – воскликнула невысокая, коротко стриженная особа в кожаной курточке и длинной бордовой юбке и бросилась на Алису, как бык на тореадора. Алиса, однако, ловко от нее увернулась и через ее голову обратилась к режиссеру:

– Эраст Сигизмундович, я не посторонняя! Вы меня не помните? Я Алиса Окунева! Я у вас играла Офелию! Вы меня еще чуть не утопили в джакузи!

Режиссер уставился на нее. В его глазах проступило узнавание, затем удивление, которое сменилось печалью, и он произнес с непередаваемой театральной интонацией:

– Боже мой, Алиса! Что делает с людьми время!

Алиса хотела было возмутиться: со времени их последней встречи прошло всего восемь лет, и она за это время не слишком изменилась. Больше того, она много занималась своей внешностью и выглядела вполне прилично. Однако, как учил ее знакомый психолог, Алиса досчитала до десяти и решила сдержаться: ведь ей нужно было склонить режиссера на свою сторону…

Придав лицу скромное, умоляющее выражение, она проговорила:

– Я слышала, что у вас в театре есть вакансия. А мне как раз сейчас нужна работа…

В это самое время стриженая особа в кожаной куртке улучила момент, схватила Алису за руку, заломила ее за спину и, победно пыхтя, потащила прочь со сцены.

– Подожди, Варвара! – остановил ее режиссер. – Это не посторонняя, это своя, театральная. Мы с ней еще не договорили!

Стриженая с сожалением выпустила Алису, как охотничья собака по приказу хозяина выпускает полузадушенного кролика, и встала в сторонке с выражением готовности на лице. Режиссер же с задумчивым видом подошел к Алисе и проговорил: