Отражения нашего дома - Заргарпур Диба

Так прошла вся их жизнь, и каждый год, в день их первой встречи, юноша – уже ставший седым стариком – дарил своей возлюбленной цветок, вплетая его ей в волосы. Пока не настал день их прощания. Навсегда.

Сижу на кухне, в своем любимом уголке, склонившись над ноутбуком, и грызу большой палец. В коридоре гудит и пощелкивает стиральная машина. Я вслушиваюсь в ее тихое «та-тунк-та-тунк». Эта история передавалась из поколения в поколение, из уст матери в мои уши, и пересказывалась мне миллион раз, когда я росла. Это история любви моих бабушки и дедушки, история происхождения семейства Амани.

Эта история, пожалуй, была лучшей в долгой саге дедушкиной жизни, потому что она давала детям путеводный свет, непосредственный пример того, что значит любить и быть любимым. Я часто пряталась за этими рассказами, когда история любви мадар и падара пошла под откос. Мне почему-то казалось, что у меня все будет как в волшебной сказке.

А теперь я в этом не уверена.

Честно говоря, я вообще не думаю, что истории любви бывают на самом деле.

По-моему, это просто истории.

Плод выдумок «Когда-то давным-давно» и «Жили они долго и счастливо».

Но зачем?

В кухню входит мадар, за ней биби-джан. Мама усаживает бабушку в ее кресло и прямиком направляется к холодильнику. Глаза биби опухли сильнее, чем обычно. Рука касается голой шеи. Вокруг ее пальцев вьются тонкие ниточки тьмы, они сгущаются и ложатся на шею, как цепь.

Моргаю.

Тень исчезает.

– Мертвые восстали, – шутит мадар, копаясь в холодильнике. – Ты сказала отцу, во сколько тебя забирать?

– Что? С какой стати мне сегодня туда ехать?

– Сара, сегодня День отца. – Мадар включает газовую плиту и ставит на конфорку миниатюрнейшую сковородку. – Как ты могла забыть?

– А-а. – Неужели уже середина июня? Хлопаю по карманам в поисках телефона, но… Ну конечно, он же сдох. Мертв, как те истории, которые были для меня бальзамом на душу. Всматриваюсь в лицо биби-джан. Если ее история любви – ложь, то как насчет всех остальных?

Знаю ли я вообще что-нибудь о своей бабушке?

– Нет, это слишком много. – Биби-джан отодвигает тарелку. На ней всего одно яйцо всмятку. Биби хочет встать. – Я все равно не голодная. – Слова превращаются в бормотание. Это уже не песня, а заезженная пластинка. – Где Ирина?

– Ну, съешь, пожалуйста, хоть немножечко. Ради меня. – Мадар широко улыбается и приглаживает непослушные бабушкины кудри. – Давай поедим вместе. – Она садится рядом с биби и отпивает чай из своей чашки. – Ну хоть выпей чего-нибудь. – Мадар придвигает к ней чашку чаю – единственное, что биби выпьет самозабвенно, – приправленную лекарством.

Биби смотрит на мадар, и в глазах на миг вспыхивает искра.

– Какая красивая девочка, – говорит она, садится и отпивает свой напиток.

Будь все как обычно, я бы постаралась поймать этот миг, сохранить его в памяти, как нестираемый файл.

Но сейчас далеко не все как обычно, и мне меньше всего на свете хочется ехать к падару.

– Может быть, – медленно говорю я, – мне лучше остаться здесь? В этом году. – Нет сил посмотреть на мадар или биби-джан. – Что-то меня немного лихорадит. Скажешь ему, что я побуду дома?

– Болеешь не болеешь, а он, я уверена, будет жда…

И снова в моем сознании как будто все куда-то соскальзывает. Единственный способ не упасть – это уцепиться за первое, что придет в голову. Злость.

– На самом деле и тебе, и ему все равно, где я буду. Разве тебе не нужно к чему-нибудь готовиться или что-то планировать?

– Сара! Именно сегодня! Ты серьезно? – Глаза мадар вспыхивают. Челюсть шевелится – она хочет сказать что-то еще. Но все-таки предпочитает промолчать и встает.

Я выглядываю в окно и потрясенно замираю. По всему заднему двору развешаны бамбуковые факелы, расставлены цветы. Чуть вдалеке блестит под летним солнышком бассейн. Я знаю, как много этот день значит для мамы, тетушек и дяди. Знаю, как они скучают по баба-джану. Я по нему тоже скучаю. Но мадар не знает, что я обучаю ее своему высшему боевому искусству: лучший способ избавиться от грусти – переключить ее на что-нибудь, от чего ты бесишься.

И тогда слезы уйдут.

Не благодарите. Мадар захлопывает дверь. Я наливаю себе чашку чая и сажусь рядом с биби-джан. Мы не говорим друг другу ни слова. Она снова ушла мыслями куда-то далеко и напевает себе под нос. Моя кошка вспрыгивает на диван и, потоптавшись, находит себе удобное местечко у меня на коленях. Я чешу ее за ушком, и кухня постепенно превращается в покинутые коридоры и затянутые паутиной люстры. Вместо утреннего солнца на небе восходит луна. Я моргаю раз, другой, но картинка не хочет исчезать.

Оборачиваюсь к биби. Ее рука лежит на ключице. От шеи к кончикам пальцев ползет, поднимаясь выше по руке, легкий дымок. Мне хочется спросить у нее: «Что случилось много лет назад? Ты убежала? Или побег не удался? Счастлива ли ты?»

Но вместо этого биби обращает на меня расплывчатый взор и спрашивает:

– Ки асти?

– Кто я? – шепчу в ответ. – А кто ты?

Биби-джан лишь моргает.

Поэтому я делаю то, что у меня получается лучше всего. Снимаю очки. Взъерошиваю волосы. Говорю: «Меня зовут Сара-джан».

У всех массовых сборищ семейства Амани есть общая черта: это – организованный хаос.

Завязка всегда одинаковая. Обсуждение с самыми благими намерениями. Тщательная подготовка. Разговоры в групповых чатах. Потом долгожданный день наступает – и начинается.

– Я же говорила тебе принести кишмиш и панир. – Мадар щиплет себя за переносицу.

– Мне было некогда готовить, а на маленьком афганском рынке все закончилось. Поэтому накрывай на стол, будем есть чапли-кебаб. – Хала Гульнур смеется, столкнувшись с младшими детишками халы Назанин, Харуном и Мадиной, петляющими среди взрослых в вихре хохота.

Когда в наш маленький дом заявляются десять тетушек и один дядя, сразу становится тесно. А если добавить значительное количество детей и других гостей, дом трещит по швам.

Обычно мне такие мероприятия очень нравятся.

Но сейчас я вижу передо собой лишь свою юную бабушку, собравшуюся бежать из дома.

На наших семейных праздниках есть традиция: все, кто попадает в категорию колючих подростков, прямиком направляются в мою комнату и сидят там, прячась от общения, пока взрослые нас не хватятся. Именно это и происходит сейчас. Ко мне набилась куча народу. Плюхаюсь на кровать, пытаясь занять местечко поудобнее.

– Ребят, честное слово, я собралась помирать и останусь тут лежать навечно, так что подвиньтесь.

– Эй, поосторожнее, – ворчит Маттин, получив локтем под мышку.

Он разваливается и подгребает под себя обе подушки, а Амина и Айша – дочери халы Моджган – толкаются, отвоевывая кусочек места в изножье моей широкой кровати. Аман стоит, прислонившись к кроватному столбику, и приглаживает волосы пятерней.

Айша вздыхает:

– И кого же ты, Аман, хочешь тут впечатлить?

Щеки Амана вспыхивают:

– Просто стою, никого не трогаю.

– То есть позируешь с небрежным видом, глядя куда-то вдаль, – с усмешкой поддразнивает Амина.

Маттин фыркает:

– Он стал такой с тех пор, как девчонка в школе сказала ему, что ей нравится его челка.

Под дружный смех и возгласы «Ой-ой!», «Ха-ха, девчонка!» Аман выскакивает из комнаты.

– Пойду достану вам, болванам, чего-нибудь поесть.

– Принеси мне запеченных зити, – кричит вдогонку Амина. Маттин толкает ее ногами, и она скатывается на пол. – Маттин, если ты хоть немножко сотрешь мне тональный крем, пеняй на себя.

У меня глаза лезут на лоб аж до самого затылка. Хватаюсь ладонями за щеки.

– Объясните, будьте добры, чего вы все завалились в мою комнату?

– Да ладно тебе. – Айша, глядя в мое зеркало, поправляет прямые каштановые волосы. Зелеными глазами ловит мой взгляд в отражении. – Твоя комната – единственное место, где можно спастись от тетушек.

Амина откидывает волосы за спину и кивает. Вытирает уголок глаза, стараясь не испортить подводку.