Хаидэ - Елена Блонди

— Вилья. Седьмая чешуина с хвоста саламандры, прикормленной девушкой, не знающей мужчины. Настояна на зеленой воде дальнего родника, взятой в первую ночь после новой луны, в год, когда три бури следуют одна за другой без перерыва. Вилья сделает отвар крепким и даст ему долгую жизнь без порчи и изменения свойств. Влить должно столько капель, сколько лет избранному, но убрать один год.

Капли шипели, входя в булькающую жидкость. А маримму, закрыв бутылочку, поставил ее и взял тыкву, в которой что-то шуршало. Откидывая пробку, висящую на полоске коры, сунул в широкое горло пальцы. Вытащил скрученные побеги, цепляющиеся за все вокруг.

— Керинока-коу. Трава из-под песка, там она ползает, не прорастая к солнцу, там цветет мелким сухим цветом и там же плодоносит, унося семена вглубь, насколько позволит стебель. Коу делает сны четкими, лишая их зыбких теней, чтоб увиденное легче пересказать. Отмерять по длине, чтоб хватало для двух оборотов запястья избранного. Но убрать длины на половину его большого пальца.

Он бережно распутал стебель, успевший закрепиться на черном запястье, и, шепча слова, обращенные к траве, погрузил ее в зелье. Указал Нубе на мешочек, лежащий с краю циновки. Развязав тесемки, мальчик осторожно сунул руку внутрь и вытащил горсть неровных мелких камушков. Когда на ладонь попадал свет костра, камушки загорались багровым соком.

— Сушеная кровь сновидца, — будничным голосом сказал маримму, — каждому ученику свой мешочек. Тогда его сны увидит учитель, если оба правильно выпьют зелье и точно соблюдут все ритуалы. Положи этот и этот поменьше, плавно, чтоб кровь не обожглась до обиды.

— А сколько надо ее? — охрипшим голосом спросил Нуба, с щекоткой между лопаток чувствуя, как шевелятся в пальцах комочки, пытаясь вырваться.

— Для крови нет меры, — ответил учитель, — только опыт маримму.

— Значит, я не сумею сделать нужный отвар, даже если выучу все? — уточнил Нуба, поспешно затягивая мягкую горловину мешка, в котором шевелились комки.

— Сумеешь. Когда станешь старшим учеником.

Маримму отвечал на вопросы, а черные руки работали размеренно и плавно, открывая все новые горшочки и сосуды, отмеряя и насыпая.

— А когда стану?

— Скоро. Тебе осталось девять лет, десять месяцев и восемь дней.

— Девять? Скоро? — переспросил пораженный мальчик, и время представилось ему пустыней, что проносила перед глазами миражи, такие далекие, что казалось — всю жизнь идти к ним.

Но маримму не ответил, даже не посмотрел, продолжая работу. И Нуба понял — последние вопросы заданы зря, ведь они ничего не изменят. Придвинулся к маримму, внимательно глядя на его руки, зашевелил губами, стараясь запомнить то, что говорил учитель над каждым следующим корешком или камнем.

Тихо плескала в озере рыба, издалека, от нескольких разбросанных в чаще костров доносились постуки барабанов и детские вскрики, протопал за спинами, осыпая песок, речной крыс и нырнул в тростниках, отфыркиваясь. А Нуба все сидел, водя слипающимися глазами за движениями рук. Булькал котелок, и мальчик, оседая набок и поджимая к голому животу озябшие колени, заснул, не дождавшись, когда маримму скажет, что зелье, наконец, готово.

Проснулся один, сел, отирая щеки, мокрые от росы и выступившего под жарким уже солнцем пота, и огляделся. Деревня жила размеренной утренней жизнью, мальчики, тихо переговариваясь, таскали от родника кувшины и бурдюки с водой, кое-где белели тоги маримму. А закопченные камни очажка были чисто убраны, выметена зола из песчаного круга, и — ни котелка, ни учителя, ни расстеленной циновки, полной тайных ночных сокровищ.

С этого дня каждую ночь Нуба проводил у костра, следил за руками учителя, подавал бутылочки и мешочки, отсчитывал комки смолы, черпал костяными ложечками порошки. Задавал вопросы и иногда получал ответы на те, которые были настоящими, нужными.

— А почему от каждой меры надо отнять малую часть, учитель? И никогда нет ровной, в истинный размер?

— Потому что истинная мера даст идеальное знание, не протяженное во времени. И цена его будет мала, потому что нет над ним усилий.

Ночь шла следом за ночью, держась за поводок дня, и Нуба научился спать мало, чтоб успевать наловить рыбы, напечь лепешек, а потом снова сидеть у костра почти до рассвета.

Шли недели, луна убывала и прятала серп за ночной темнотой, а потом вырастала, кругля рябые бока. И мальчика уже не пугали мерные слова сотни названий сотен частей для одного лишь отвара, что готовился для одного лишь ученика несколько ночей подряд. Нельзя сказать, что знания укладывались в бритой голове, как цветные стебли в плетеной циновке — все на виду. Нет, они проваливались куда-то внутрь и Нуба, не осматривая свои мысленные тайники, просто протягивал руку и доставал, уже потом посмотрев, что именно.

— Знания вливаются в ток твоей крови, мальчик, — говорил учитель, глядя, как поднятые над огнем худые руки начинают мерное неостановимое движение — от сосуда к плошке или к мешку, — не мешай им течь, как течет кровь, они сами найдут себе путь.

Было многое. Была страшная ночь, когда напоенный первым отваром, самостоятельно приготовленным Нубой, двенадцатилетний сновидец захрипел и забился в судорогах, хватая ночной воздух перекошенным ртом. До рассвета маримму отхаживали мальчика, покинув свои костры и своих избранных. А Нуба, выгнанный на всю ночь из деревни, сидел мрачно под большим деревом и бил кулаком по камню, поднимая и опуская окровавленную руку.

Когда над головой заорали, проснувшись, летающие обезьяны, мелькая оранжевым глянцевым мехом, пришел учитель и сел рядом. Сказал усталым глухим голосом:

— Найди в себе слова «теперь я знаю все», поймай их и убей. Никогда ты не пожалеешь об этой смерти.

Он пошарил рукой в траве и подал мальчику широкий лист подорожника. Тот взял и, прикладывая к ссадинам на руке, сказал:

— Значит, я плохой избранный, если никогда не буду знать всего. Да?

Маримму вздохнул.

— Нет. Но ты ученик, а я твой учитель. Потому просто подчинись. Убей слова. И учись дальше.

Нуба увидел, что у его маримму тонкий нос, высокие скулы с резкими впадинами на щеках, и большой рот с тонкими, серыми от усталости губами. Прижимая прохладный лист к разбитой руке, понял в отчаянии, что снова сделает отвар, и снова будет слушать, затаивая дыхание — не придет ли в зелье смерть для сновидца, потому что он, ученик Нуба, сделал его неумело. Маримму учил его и невозможно подвести учителя. А значит нужно не только осмелиться снова вершить дела, полные смертельного риска, но делать их правильно, чтоб этого риска не было.