Затерянные миры. Аверуан - Кларк Смит

— Что привело вас сюда? — задал он встречный вопрос. — Не думал, что когда-нибудь вас увижу.

— Я скучала по тебе, Ансельм, — вздохнула девушка. — Ходили слухи, что ты удалился от мира из-за любви ко мне, стал отшельником. Я стала искать тебя, но выяснилось, что ты исчез. Охотники видели, как вчера ты шел с неизвестной женщиной через пустошь у камней друидов, и оба вы исчезли за дольменом, точно растворились в воздухе. Сегодня я пошла за тобой следом, вместе со слугами моего отца. Мы очутились в странном краю, о котором никто никогда не слышал. А теперь эта женщина…

Ее излияния были прерваны диким воем. Черный волк ворвался в открытую дверь и кинулся к Доротее, словно избрав ее первой жертвой своей ярости.

Было очевидно, что привело его в такое бешенство. Должно быть, вода из заколдованного источника, которой подменили противоядие, удвоила силу заклятия, превращавшего его в волка.

Вооруженные слуги от неожиданности застыли, точно статуи. Ансельм выхватил меч и бросился между Доротеей и разъяренным зверем. Взбесившийся волк взвился в воздух, словно распрямившаяся пружина, и острие меча вонзилось прямо ему в разверстую пасть. Сильный удар отбросил Ансельма назад. Волк, содрогаясь, упал к его ногам В предсмертных судорогах он продолжал грызть меч, пока потускневшее от крови острие не показалось из его шеи. Затем покрытое черным мехом тело обмякло, и Ансельм легко вытащил меч. На каменных плитах пола лежало мертвый колдун Малаки дю Маре. Его лицо стало таким, каким юноша увидел его в зеркале Истины.

— Чудо! Ты спас меня! — воскликнула Доротея, бросаясь к Ансельму с распростертыми объятиями. Ситуация становилась неловкой.

Тут Ансельм вспомнил о зеркальце, спрятанном под камзолом вместе с фиалом, украденным у оборотня. Что увидит в его сияющих глубинах Доротея, если заставить ее заглянуть туда?

Он быстро вытащил зеркало и поднес к ее глазам. Ансельм никогда так и не узнал, что за зрелище предстало ее глазам, но Доротея онемела от ужаса, глаза ее расширились. Затем, закрыв лицо руками, она с пронзительным криком выбежала из зала. Слуги последовали за ней, с прытью, явно свидетельствовавшей, что они охотно покидают это недоброе место.

Сефора тихонько рассмеялась. Ансельм и сам не мог удержаться от хохота. Некоторое время они предавались безудержному веселью. Затем Сефора вновь стала серьезной.

— Я знаю, зачем Малаки дал тебе зеркало, — объявила она. — Не хочешь взглянуть на мое отражение?

Только сейчас Ансельм осознал, что все еще держит зеркало в руке. Ничего не ответив, он подошел к ближайшему окну. Оно выходило на заросший кустарником глубокий овраг, который некогда был частью оборонительного рва, и швырнул зеркало вниз.

— Я доволен тем, что видят мои глаза, и мне не нужно никакого зеркала, — объявил он. — Давай вернемся к делам, от которых нас долго отрывали.

И вновь восхитительное тело Сефоры оказалось в его объятиях, а ее нежные уста прижались к его жадным губам. Самое могущественное волшебство из всех сковало их своей золотой цепью.

КОНЕЦ РАССКАЗА

Это повествование было найдено в бумагах Кристофа Морана, студента, изучающего право в Туре, после его необъяснимого исчезновения во время поездки к своему отцу в Мулен в ноябре 1798 года.

«Вот— вот должна была разразиться гроза. Зловещие коричневато-пурпурные осенние сумерки окутали Аверуанский лес Деревья вдоль дороги, по которой я ехал, превратились в черные расплывчатые громады, а сама дорога, неясная и призрачная, казалось, слабо колышется передо мной. Я пришпорил лошадь, утомленную нашим путешествием, которое началось на рассвете, и она, много часов назад перешедшая на рысь, галопом поскакала по темнеющей дороге между огромных дубов, чьи сучья склонялись над нами, словно желая схватить одинокого путника.

С ужасающей быстротой на нас опускалась ночь. Темнота превращалась в ощутимую звенящую завесу. Смятение и отчаяние заставляли меня вновь и вновь пришпоривать свою лошадь с все возрастающей жестокостью. Но первые дальние раскаты приближающейся бури уже мешались со стуком копыт, и вспышки молний освещали наш путь, который, к моему изумлению (я полагал, что нахожусь на главном Аверуанском тракте), странным образом сузился и превратился в хорошо утоптанную тропу. Решив, что сбился с пути, но тем не менее не отважившись вернуться в пасть тьмы, туда, где сгущались косматые грозовые облака, я спешил вперед, надеясь, что такая ровная дорога приведет меня к какому-нибудь домику или замку, где я мог бы найти приют до утра.

Мои надежды вполне оправдались, ибо через несколько минут я различил среди деревьев проблески света и неожиданно очутился на открытой опушке. Впереди на невысоком холме возвышалось большое здание, на нижнем этаже которого светилось несколько окон, а крыша казалась почти неразличима на фоне бешено бегущих туч.

«Вне всякого сомнения, это монастырь», — подумал я, остановив свою лошаденку и спешившись. Подняв тяжелый медный молоток в виде собачьей головы, я из всей силы ударил им о крепкую дубовую дверь. Раздавшийся звук оказался неожиданно громким и звонким, отозвавшимся в темноте зловещим эхом. Я невольно поежился. Но мой страх полностью рассеялся, когда через миг дверь распахнулась, открыв ярко освещенный коридор, и передо мной на пороге предстал высокий румяный монах.

— Прошу пожаловать в Перигонское аббатство, — учтиво пригласил он. В тот же самый миг появился еще один человек в рясе с капюшоном и увел моего коня в стойло. Как только я пробормотал бессвязные слова благодарности и признательности, разразилась буря, и страшные потоки дождя, сопровождаемые приближающимися раскатами грома, с демонической яростью обрушились на закрывшуюся за мной дверь.

— Какая удача, что вы так своевременно нас нашли, — заметил монах. — В такую непогоду в лесу пришлось бы несладко и человеку, и зверю.

Догадавшись, что я был столь же голоден, сколь и изнурен, он провел меня в трапезную и поставил передо мной миску со щедрой порцией баранины с чечевицей, кувшин отличного крепкого красного вина и дал ломоть хлеба.

Пока я ел, он сидел за столом напротив меня. Отчасти утолив голод, я воспользовался возможностью и более внимательно рассмотрел своего гостеприимного хозяина. Он был высоким и крепко сбитым, а лицо, со лбом, ничуть не менее широким, чем мощная челюсть, выдавало острый ум вкупе с жизнелюбием. От него веяло каким-то изяществом и утонченностью, образованностью, хорошим вкусом и воспитанием. Про себя я подумал: «Да этот монах глотает книги с такой же охотой, как и вина». Очевидно, по выражению моего лица монах догадался, что меня мучает любопытство, ибо, точно отвечая на мои мысли, представился: