Труба архангела - Наль Подольский

— Это красиво. Я потрясен могуществом науки, — торжественно объявил он, а затем осторожно поинтересовался: — А тебя как… ничего принимали?

— Превосходно, в нескольких домах даже пытались усадить за стол. Я им раскрывала глаза на то, что некая фирма неподалеку от нас основала некие мастерские, источник помех, а затем с помощью взяток сумела добиться официального заключения, будто никаких помех нет, и скоро у нас вообще невозможно будет включать телевизоры. А я, видишь ли, возглавляю комитет по выведению упомянутой фирмы на чистую воду.

— Да, это верный ход. А дни, когда были помехи, они не могли вспомнить?

— Конечно, нет. Но зато превосходно помнили, во время каких передач появлялись полосы на экране. Так что с помощью старых газет я смогу указать точное время. А по датам это — три дня: в день нашего приезда, в пятницу, и еще два следующих дня.

— Значит, он включал эту свою пакость всего трижды.

— Если, конечно, не делал этого по ночам, когда телецентр не работает, — скромно уточнила Карина.

— Ну да… я имею в виду, что это была не эксплуатация, а испытания.

— Видимо, так… я пока об этом не думала. О! И теперь понятно, почему он привез эту штуку на дачу: ведь в городе его сразу бы засекли и поинтересовались, что у него за телестудия такая. Постой, чуть не забыла: это тебе на десерт. В трех домах слышали выстрел в субботу, на следующий день после нашего появления, между десятью и одиннадцатью вечера. Вот эти дома, обведены желтым. Самые близкие участки к Приморскому шоссе, так что, скорее всего, убийство произошло на шоссе или рядом.

На фоне успехов Карины его собственное невезение было столь наглядным, что Александр Петрович без удовольствия ожидал вопроса «А как твои дела?», и потому воспринял как положительное явление неожиданный телефонный звонок, последовавший в начале двенадцатого.

— Вы Самойлов? — спросил неуверенный женский голос. — Я Анна Бахчина, вы у меня сегодня были. — Она умолкла, по-видимому, ожидая идентификации личности собеседника.

— Да, но увы, ваша матушка…

— Она только что ушла, и будет к шести утра. Она уборщица в метро. Если хотите, приезжайте.

Допивая наскоро чай и затем вставляя в карманный диктофон новые батарейки, Александр Петрович в двух словах изложил историю визита к Бахчиным и хамского изгнания из их квартиры. Заключительный эпизод со щелочью всерьез обеспокоил Карину:

— Давай я поеду с тобой, чтобы в случае чего защитить от этой мегеры.

— Ни в коем случае, дорогая, ты и так слишком устала.

В ответ она ограничилась небрежным протестующим жестом и решительно встала из-за стола.

— Но, дорогая, дело не только в этом. Для тебя, наверное, не секрет, что ты — красивая женщина, а после двух дней прогулок по свежему воздуху ты выглядишь просто сногсшибательно. И теперь представь себе женщину в инвалидной коляске, еще молодую, запертую в четырех стенах. Твое появление может вывести ее из равновесия, оно и так очень хрупкое.

Убив одним выстрелом двух зайцев, то есть отвесив жене основательный комплимент и отстранив ее от участия в сложном психологическом допросе, адвокат почти бегом спустился с лестницы и направился к своей машине. Он хотел иметь запас времени, ибо мысль о возможной встрече с матушкой свидетельницы была ему малоприятна, не говоря о том, что не только само вещество, но даже слово «щелочь» казалось ему отвратительным.

На этот раз она открыла без промедления — должно быть, заранее подъехала к двери и пристроилась к замку. Уже одно это показывало, какой сильной встряской в ее лишенной событий жизни было его вторжение. Он почувствовал себя хирургом, которому предстоит операция на сердце канарейки.

Она заранее сварила кофе, и позднее, не отвлекаясь от разговора, варила еще несколько раз, так что адвокат позволил себе поинтересоваться, не слишком ли это — потреблять в таком количестве кофе в ночное время.

— Кофе и сигареты, — на ее лице возникло нечто, напоминающее тень улыбки, — практически все, что у меня осталось. Раньше еще заходили друзья, но мама их постепенно отвадила, она считала, все беды пошли от них… она не всегда была такая… Но вам с ней лучше не сталкиваться.

— Не имею ни малейших сомнений.

— Вчера я от страха совсем потеряла рассудок. А позвонила вам, когда успокоилась и поняла, что вы не собирались меня убить.

— Убить?! Как вам пришло в голову?

— Скоро поймете. Но сначала скажите вот что. То, что вы рассказали насчет пенсий, явное вранье. Что вам нужно на самом деле?

— Я скажу только то, что имею право сказать. В данном случае я представляю весьма серьезную организацию по борьбе с преступностью, поверьте, одну из самых серьезных на свете. И существует группа лиц, замешанных, вообще говоря, в разных преступлениях, но кроме того и торгующих на мировом рынке продукцией того расчудесного института, где работал ваш…

— Дядя по отцовской линии.

— Благодарю вас. Так вот, результаты нашей деятельности равны нулю, пока мы не проследим всю цепочку криминальных сделок, а значительная часть этой цепочки — именно торговля плодами творчества вашего дяди. Но то, что нам об этом удалось до сих пор узнать, — в его голосе появились жалобные нотки, — просто бред, иначе не назовешь. Представьте себе, вам говорят: вот преступник, он убивает людей, а также торгует ночными кошмарами и злобными призраками.

— Вы не представляете, как близки сейчас к истине. Они и занимались ночными кошмарами.

— Но как это возможно? Объясните более понятно, что это такое?

— Не спешите, я еще не решила… Значит, вы связаны с Интерполом, я почему-то так и подумала. Сначала послушайте, я вам кое-что расскажу. — Она занялась варкой очередной порции кофе, и он терпеливо ждал, по опыту зная, что главное — чтобы человек начал говорить.

— У моего дяди был рак печени. Когда стало ясно, что он не жилец, его выписали из больницы. Он умирал дома, а я за ним ухаживала…

Но Карина-то какова, успел мысленно изумиться Александр Петрович, прямо-таки прорицательница.

— Меня это делать не заставляли, сама вызвалась. Из любопытства. Как и вы сейчас, хотела выяснить, чем занимался дядюшкин институт. Я знала только, что чем-то ужасным. А это был девяносто первый год, если помните, время грандиозных разоблачений, я кончала тогда журналистику и вообразила, будто можно разоблачать что угодно. Короче, я основательно потрудилась и вытряхнула из него все. Даже по тем временам материал был убойный, я быстренько намахала большую статью и отнесла ее в один из толстых журналов. А через несколько дней ко мне явились два молодых человека, с моей статьей, и потребовали остальные машинописные экземпляры. Разговаривали вроде бы вежливо, я сдуру начала ерепениться, получила пару затрещин и, понятно, отдала им все — и черновики, и даже копирку, через которую печатала. Но остался еще один экземпляр, пятый, он остался случайно у знакомого парня. Я нашла его, отнесла подруге, она работала машинисткой, и попросила перепечатать. Она тянула с неделю, а потом сказала, что мой материал непонятным образом исчез с ее стола. И буквально на следующий вечер, точнее ночь, когда я уходила из одной пьяной компании, меня встретили те же два молодца, что приходили домой. На этот раз они ни о чем не спрашивали, а сразу стукнули по голове, чтобы не дергалась, и скинули в пролет лестницы. Там был четвертый этаж, и внизу лежали радиаторы отопления. На них меня утром и нашли. Попала в больницу, а из нее — вот в эту коляску.