Против шерсти - Стефан Серван

нитей. Арахна же превзошла саму себя. На ее полотне были изображены Зевс и разные животные, образ которых принимал верховный бог, чтобы соблазнять смертных девушек. Это полотно было настолько красиво, что никто и не заметил работу Афины. Она, разозлившись оттого, что проиграла, и оттого, что Арахна поведала всем о неверности Зевса, разорвала полотно девушки на мелкие кусочки. Униженная Арахна заперлась в своей комнате и решила повеситься. Афину замучала совесть, и она в последний момент спасла девушку, превратив ее в паука. Теперь Арахна была обречена вечно ткать свою паутину.

Девушки слушали конец истории, затаив дыхание.

Миф об Арахне был одним из самых страшных, но мне он очень нравился. С тех пор как я прочла эту историю, я перестала бояться пауков. Мне, напротив, стало казаться смешным, что кого-то могут испугать эти создания, которые терпеливо плетут паутину в темных уголках наших домов. А ведь пауки нередко становятся жертвами яростных людей, которые разрушают их творения. Мы проявляем к паукам такую же жестокость, как боги – к Арахне.

Я едва успела закончить свой рассказ, как в темноте раздался чей-то голос.

Голос, от которого меня бросило в дрожь.

Голос, который я хорошо знала.

Голос Морган.

Я ни разу не видела ее с тех пор, как во время Марша Кошек ее ранили в живот. Она жива, и теперь она здесь, с нами!

Я искала лицо Морган в толпе Кошек, стоявших вокруг кровати. Я заметила ее в уголке. Она перестала носить очки; у нее выросла каштановая шерсть. Она все-таки стала Кошкой. И конечно, это она в последнее время наблюдала за мной издали, не решаясь подойти и поговорить. На ее тунике был номер 182.

– История Арахны напоминает мне историю моей одноклассницы, – сказала Морган слабым голосом.

Я против воли сжала кулаки.

Все девушки повернулись к Морган.

– Ее звали Алексия. Она была странной. Ее отец был с ней очень строг. В школе ее никто не любил. Она была козлом отпущения, гадким утенком. Над ней либо издевались, либо не обращали на нее внимания. А ведь она была очень умна и очень чувствительна. – Морган выдержала паузу и повернулась ко мне. – Я знаю, какой она была, потому что была с ней близко знакома. В детстве мы вместе ходили в воскресную школу. Я потом бросила эти занятия, но мы с Алексией продолжали дружить. Время от времени я приходила к ней в гости по субботам. У Алексии было много талантов. Она играла на фортепиано, рисовала, шила. Она шила тонкие, хрупкие вещи. Такие же хрупкие, как и ее душа. У нее были изящные белые пальцы. Она была чем-то похожа на старых кукол, которых продают на блошиных рынках. Все же видели таких кукол в кружевных платьях, с фарфоровыми лицами и грустными глазами?

Девушки закивали. Я тоже понимала, что Морган имеет в виду, она очень точно описывала Алексию.

– Музыка, рисование, шитье – все это позволяло Алексии сбежать от реальности. Было такое чувство, что она живет в кукольном домике. У нее дома всегда должен был быть порядок, а шуметь было запрещено. Мать Алексии не хотела, чтобы ее дочь взрослела. Грудь, волосы, месячные – обо всем этом она и слышать не желала. Возможно, поэтому, хоть Алексия и была нашего возраста, она больше походила на больного ребенка, запертого в собственном теле. Но когда Алексия садилась за фортепиано или брала в руки иглу или карандаш, она начинала светиться изнутри. Она становилась собой. И мне это очень нравилось. Я ее обожала. В какой-то степени я ей восхищалась.

Морган помолчала несколько секунд. Я вспомнила, сколько раз она ухмылялась при виде Алексии и как оскорбляла ее. Я не могла поверить в то, что они дружили.

– Однако, – вновь заговорила Морган, – я делала вид, что не знаю ее. Я боялась, что кто-то узнает о нашей дружбе. Не знаю почему. Наверное, потому, что я не хотела, чтобы меня тоже перестали любить. Так что я вела себя как все вокруг.

На этих словах Морган посмотрела на меня с грустной улыбкой. У меня сразу же разжались кулаки.

Морган стала рассказывать дальше:

– Я должна была встать на ее защиту… Рассказать всем, как прекрасна Алексия, как здорово она играет на фортепиано и какие безумно красивые картины она вышивает. Но я молчала. Словно все это не имело для меня никакого значения. Я знаю, что это глупо. Алексия никогда меня ни в чем не упрекала. Ей было так одиноко, что она не пыталась бороться. Но когда я приходила к ней в гости, когда мы сидели у нее в комнате, я была готова отдать все на свете, чтобы всегда быть с ней рядом.

Морган опустила голову. Мы все ждали продолжения. В тишине было слышно только ровное дыхание спящих Кошек.

– Несколько месяцев назад, в сентябре, мы сидели в комнате у Алексии; она только что закончила играть пьесу на фортепиано. От этой музыки мое сердце стало биться сильнее. И – не знаю, как объяснить, – когда Алексия доиграла до конца, мое сердце продолжало бешено подпрыгивать. Словно ноты все еще звучали внутри меня, в моем сердце, в моем теле и пальцах. А когда я взглянула на Алексию, я поняла, что она испытывает то же самое. Внутри нас продолжала искриться музыка, и мы, не думая ни о чем, взяли и… поцеловались. Не отходя от фортепиано. Это было странно. Странно, но очень нежно. Алексия такой и была: странной, но нежной. Это было очень приятно. Так что мы и после первого поцелуя не стали ни о чем задумываться. Мы поцеловались снова. И еще, и еще. Мы не услышали, как дверь комнаты открылась и как вошла мама Алексии.

– Вот черт, – выругалась одна из девушек.

Другие зашикали на нее, чтобы она молчала.

– Я убежала из дома Алексии, бросив ее одну. Прежде чем захлопнуть дверь, я слышала, как ее мама кричит: «Ты согрешила! Ты согрешила!», и я не понимала, к кому она обращается: ко мне или к дочери. Я должна была остаться, но я была готова умереть от стыда. Конечно, мне было стыдно перед мамой Алексии, но и за свое желание поцеловать подругу мне тоже было неловко. Мне много лет твердили, что это плохо. Что любовь и все в этом роде может быть только между мужчиной и женщиной. Что все остальное – грех. Мало-помалу я убедила себя, что во всем виновата Алексия. Да, это она впутала меня в эту историю. Поэтому на следующей неделе, когда Алексия снова появилась в школе и попыталась со мной поговорить, я… я сказала ей ужасные вещи. Я сказала ей, что ненавижу ее и больше не хочу ее видеть. Никогда. Что