Фабрика мухобоек - Анджей Барт

– Он уже весь проржавел. Да и лечился председатель так долго, потому что очень заботился о своей внешности и не хотел появляться на людях с парой царапин. Ну скажите сами, герр председатель, не так уж это было страшно! У нас и хорошие минуты бывали. Я доверял вам, а вы – мне. Возможно, я не оправдал ожиданий – ваши соплеменники не попали в Палестину, как вы им обещали, – но и мне потом не сладко пришлось!

Регина смотрела на неровно пульсирующую жилку у Хаима на виске. Она знала, чем это обычно кончалось. И сейчас он резко вскочил и чуть не упал – от долгого сидения ноги отказывались повиноваться. К счастью, Борнштайн ловко его подхватил.

– Господин Румковский! – воскликнул судья с явно притворным возмущением. – Вы, глава государства, король, всеобщий заступник – и такая несдержанность?! Нехорошо! Сядьте на место. Простите, господин Бибов. Конечно, у многих в этом зале руки чешутся, но мы не для того здесь собрались. – И, повернувшись к защитнику, добавил: – Проследите, чтобы такое не повторилось… Мало ли что может случиться – все надо предвидеть…

– Из уважения к вам, ваша честь, и из опасения вас обидеть умолчу о том, что, если бы вам пару раз удалось предвидеть, чту может случиться, мы бы сегодня не встретились, тем более на таком процессе… – Регина не ожидала, что Борнштайн осмелится дерзить судье, и испугалась, что реакция будет очень резкой, однако судью, уже открывшего рот, опередил Бибов:

– Все вы видели: я старался не сказать о Румковском плохого слова, но больше не желаю сдерживаться. Ты забыл, сукин сын, как обгадил меня, когда тебя вызвали на комиссию? Думал, немцы не солидарны? Я обо всем узнал еще до того, как ты вернулся в гетто. Нужно было не задницу тебе надрать, а продырявить твою пустую башку…

– Господин Бибов…

– Знаю, выражения слишком крепкие, зато от души. Чего только я не делал для блага гетто! Сколько заказов для нас выпросил в городе! Сколько дарил дорогих подарков, чтобы привлечь клиентов! А начальство? Да я до самого конца твердил, что более дешевой рабочей силы, производящей хорошие и полезные вещи, мы нигде не найдем, а убедить тех, кто идеологию и застарелую предубежденность ставил выше экономической выгоды, было нелегко. Напомню также, что часто я, по просьбе еврейских работников, вмешивался, например, в распределение продовольствия. Сейчас, входя в зал, я заметил человека, который подал жалобу на то, что в Марысине отдыхает в основном верхушка, а не те, кто тяжело работает. Я проверил его слова и приказал разогнать эту шайку. Было так? Пускай присутствующие подтвердят…

В зале никто не отозвался; тишину нарушил потерявший терпение Борнштайн:

– Господин Бибов, отвечайте только на наши вопросы. Вы помните, сколько неевреев было в гетто?

– Конечно. Двадцать два человека. Поляки и польки, а также две немки.

– Откуда они взялись?

– В основном из смешанных супружеских пар, которые не захотели расстаться.

– К ним в гетто относились так же, как к евреям?

– У них не было никаких привилегий. В конце концов, они сами выбрали такую судьбу.

– А теперь предлагаю выслушать человека, который абсолютно беспристрастно расскажет о том, как в гетто относились к свидетелю. Господин Бибов, присядьте на минутку, вот сюда, на свободный стул, а Янину Вонсик попрошу отвечать со своего места.

Все обернулись, потому что Янина Вонсик сидела в последнем ряду. Теперь она встала, опираясь на костыль. Молодая, вероятно, ровесница Регины, с некрасивым и грубоватым, но открытым лицом.

– Расскажите нам, как вы, полька и христианка, оказались в гетто.

– Я сирота, жила в деревне у дяди, работала на него, но он не захотел держать у себя калеку, и я лет за десять до войны уехала в Лодзь. – Голос у Янины был мелодичный, совершенно не вяжущийся с ее лицом. – Дядя не дал мне ни гроша, только заплатил за билет, и я два дня голодная ходила по городу. Когда сил уже совсем не осталось, наткнулась на кожевенную мастерскую Цукерманов. Мира и Зигмунт меня накормили и пустили переночевать. И я у них осталась…

– В прислугах?

– Сперва я убиралась в магазине, но потом они увидели, что мне по душе их дело, и папа стал учить меня ремеслу. Уже через два года я сшила первую сумку, которую купила очень модная дама.

– Вы сказали «папа»?

– Своих детей им Господь не дал, и они относились ко мне как к дочке. Когда немцы стали сгонять евреев в гетто, я собралась и пошла с ними, ведь, кроме них, у меня никого на свете не было.

– В гетто были и другие христиане. Вы с кем-нибудь познакомились?

– Негде было знакомиться. Как оно в большом городе: знаешь только соседей и тех, с кем работаешь.

– Вы работали на кожевенной фабрике?

– Да, вместе с мамой и папой.

– Вы когда-нибудь видели председателя Румковского?

– Два раза. Один раз он приходил к нам с проверкой… Помню, тогда осерчал и давай охаживать палкой тех, кто сильно на него наседал…

– Наседал? Почему? У людей были какие-то претензии?

– Многим хотелось неделю отдохнуть в Марысине, но у него было только пять путевок, и он их отдал начальнику… А второй раз видела на концерте в его честь. Все заранее готовили номера. Даже меня просили выступить, но я-то ведь плясать не могу, а петь постеснялась. Пан председатель сидел в первом ряду, вроде ему очень понравилось, он даже хлопал. Вот и все… Ага, еще я знаю, что за хорошую работу он хвалил, но мог и здорово отчехвостить, кто не слушался…

– А если сравнить с председателем присутствующего здесь немецкого главу гетто, господина Бибова? Его вы когда-нибудь видели?

– Вблизи, упаси Бог, не видела… лучше было ему на дороге не попадаться. Как говорится, настоящий хозяин жизни и смерти. Всех, пока не отправил в газовую камеру, обобрал до нитки. Под конец отбирал даже вечные перья, зажигалки… Все, что могло пригодиться его помощникам.

– Вы были в гетто почти до последнего дня. Не захотели поехать со своими приемными родителями?

– Как же, очень хотела. Уже было слыхать пушки, мы спрятались, но у мамы совсем сил не стало, а тем, кто соглашался ехать добровольно, давали хлеб. Мама сказала, что, если прямо сейчас чего-нибудь не съест, все равно помрет, и пускай будь что будет. Конечно, я бы с ними поехала, но они и слышать не хотели. Я их проводила до вагона.

– И тогда впервые увидели Бибова вблизи?

– Не то, чтоб вблизи, но разглядеть разглядела. Помню, на нем была белая рубашка с короткими рукавами и два пистолета за поясом. Вежливый такой… спрашивал, нет ли среди них хорошей кухарки, мол, на месте очень пригодится. Я сказала маме: разрешите мне поехать, готовить я умею, буду при кухне, и вам, глядишь, чего перепадет. Но они ни в какую. Оставайся, говорят, нас, видать, везут на погибель. А ты живи, скажешь когда-нибудь про нас доброе слово… Вот я и говорю, где могу… – Голос Янины дрогнул.

– Большое вам спасибо. От всех от нас, – сказал Борнштайн. – Мы будем помнить Миру и Зигмунта Цукерманов. Ваша честь, разрешите, я больше ни о чем не буду спрашивать этого Бибова.

– Как хотите. Ваша очередь, господин прокурор. У вас есть прекрасная возможность обвинить председателя в том, что он общался с личностями такого покроя, как герр Бибов.

– Простите, ваша честь, но вы обо мне плохо думаете. Я не намерен строить обвинение на показаниях негодяя. Есть горы документов, которые подтверждают, что Бибов собственноручно убил нескольких человек, десятки тысяч отправил на смерть, унижал и насиловал женщин. О том, как он обирал всех подряд, уж не говорю. Я отказываюсь задавать ему вопросы. Палач, убийца, насильник открыто над нами издевается, а я должен его выслушивать? Скажу больше: я солидарен с господином Румковским… сам бы охотно пустил в ход кулаки.

Пугающе бледное лицо Бибова порозовело. Знакомая картина: Регине нетрудно было угадать, что произойдет через минуту.

– Maul halten![39] Что он себе позволяет?! Я согласился сюда прийти, потому что хотел протянуть руку в знак примирения. Думаете, я целых пятнадцать минут болтался на виселице со сломанной шеей, чтобы теперь выслушивать наглые оскорбления? А синюшные пятна? Какой же я дурак, что позволил вам, евреям, себя провести! Но теперь все, хватит! – Бибов пнул стоящий перед ним нотный пюпитр. – И я рад, что этого зубного врача тоже отправил в печь…

Он повернулся и быстро зашагал к двери. В проходе между рядов сидящий с краю молодой человек подставил ему ногу, и Бибов чуть не упал. Кое-где раздались смешки, но быстро оборвались, потому что немец полез в карман – явно за пистолетом. И тут судья напомнил о своем существовании.

– Смирно! – рявкнул он.

Бибов немедленно расправил плечи и вытянул руки по швам.

– Ложись!

Он выполнил и эту команду, правда не по всем правилам – спина плохо ему повиновалась. Регина подумала: если он не врет про сломанную шею, то сейчас на ее глазах происходит чудо.

– Встать! – уже спокойно приказал судья.