Дневник Тернера - Уильям Пирс

– Мистер Тернер, поскольку ваша расистская деятельность противоречит Международной конвенции по геноциду, вас будет судить Международный трибунал, в котором будут представители вашей и моей страны. Однако сначала нам необходимо получить от вас информацию, чтобы одновременно отдать во власть правосудия и ваших приятелей-преступников. Я знаю, что прошлой ночью вы не захотели сотрудничать с нами, поэтому позвольте предупредить вас, что, если вы не пожелаете отвечать на мои вопросы, это будет дорого вам стоить. За последние сорок пять лет я накопил немало опыта в получении информации от людей, которые не хотели сотрудничать со мной. В конце концов, они рассказывали мне то, что я хотел знать, и арабы и немцы, вот только упрямцам приходилось немного помучиться. Он умолк, а потом после недолгой паузы добавил: «Да уж, среди немцев в 1945 и 1946 годах – особенно служивших в SS – были очень упрямые».

По всей видимости, приятное воспоминание побудило его вновь усмехнуться, и я не справился с собой и задрожал всем телом при виде его зловещей усмешки. Я вспомнил жуткие фотографии, которые много лет назад мне показывал один из наших товарищей, бывший армейский разведчик: на них были немецкие пленники с выдавленными глазами, выбитыми зубами, отрезанными пальцами, раздавленными половыми органами, причем все это было учинено садистами – следователями, как правило, в американской военной форме, прежде чем жертвы признавались судом военными преступниками.

Ничего мне так не хотелось, как стереть зловещую усмешку с губ, но с закованными в наручники руками такой роскоши себе не позволишь. Тогда я решил плюнуть ему в лицо и одновременно ударить по яйцам, но удар пришелся ему по ноге, отчего он лишь немного попятился. Меня тут же схватили Не ординарцы. Следуя инструкциям Рубина, они устроили мне кровавую, по всем правилам науки, баню. Когда они оставили меня в покое, на мне не было живого места, и я корчился на полу, не в силах даже стонать. Следующие допросы были еще хуже – намного хуже. Так как для меня собирались устроить «открытый процесс» по типу процесса Адольфа Эйхмана, то Рубин не вырвал мне глаза и не отрезал пальцы, дабы не попортить мою внешность, однако применяемые ко мне методы были не менее болезненными.

(Справка для читателя: Адольф Эйхман был средней руки немецким чиновником во время Второй мировой войны. Через пятнадцать лет после войны, в 39 г. ДНЭ, Е схватили его в Южной Америке, вывезли в Из и сделали центральной фигурой в двухлетней пропагандистской кампании, отлично спланированной для привлечения симпатий всего мира к Из, земному раю «гонимых». После адских пыток Эйхмана в течение четырех месяцев (столько длился судебный процесс) демонстрировали в звуконепроницаемой стеклянной клетке, а потом приговорили к смертной казни за «преступления против Е».)

Пытки надолго лишали меня разума; и как предсказывал Рубин, я, в конце концов, рассказал ему все, что он хотел знать. Ни один смертный не устоял бы. Во время пыток агенты ФБР, которые постоянно присутствовали в камере, иногда бледнели, а когда Рубин приказал своим Черным подручным засунуть длинный толстый прут мне в задний проход, так что я вопил и извивался, как насаженная на кол свинья, одного из них, похоже, чуть не вырвало, но они ни разу не замолвили за меня ни словечка. Полагаю, так же было после Второй мировой войны, когда американские офицеры немецкого происхождения спокойно наблюдали, как Е заплечных дел мастера мучили их братьев по крови, служивших в германской армии, и считали нормальным, если чернокожие солдаты насиловали немецких девушек. Неужели Е настолько промыли этим американцам мозги, что они возненавидели своих соплеменников? Неужели наши американцы превратились в бесчувственных ублюдков, готовых выполнить любой приказ, пока им платят жалованье?

Несмотря на уникальную компетентность Рубина, я абсолютно убежден, что тактика допросов, принятая Организацией, намного аффективнее той, что принята на вооружение Системой. Мы используем науку, а Система – грубую силу. Хотя Рубин сломил мое сопротивление и получил ответы на свои вопросы, к счастью, он не задал мне много других, более важных вопросов. Когда он закончил со мной, почти через месяц сплошного кошмара, я назвал ему имена почти всех членов Организации, которые знал, назвал места их пребывания, назвал товарищей, участвовавших в тех или иных операциях против Системы. Самым подробным образом я рассказал о подготовке взрыва в штаб-квартире ФБР и о своей роли в нападении на Капитолий. И, конечно же, не скрыл, как члены моей ячейки избежали ареста. Естественно, в связи с этим у Организации были трудности. Но так как руководители могли предвидеть, что политическая полиция узнает от меня, что они сумели свести возможные потери к минимуму. В основном это свелось к спешным перемещениям наших товарищей из нескольких отлично законспирированных квартир. Однако тактика Рубина подразумевала лишь информацию в виде ответов на прямо поставленные вопросы. Так как ему не пришло в голову спросить меня о системе связи, то он и не узнал о ней. Позже мне стало известно, что наши легалы в ФБР докладывали Организации о той информации, которую извлекали из меня во время допросов, так что мы были уверены в надежности нашей связи, осуществляемой по радио.) Ничего Рубин не узнал ни о нашей организации, ни о нашей философии, ни о наших конечных целях, короче говоря, о том, что помогло бы Системе понять нашу стратегию. Ну а Рубин добивался от меня признаний тактического ряда. Мне кажется, причина заключена в очевидной самонадеянности Системы, считавшей ликвидацию нашей Организации делом нескольких недель. Нас рассматривали как важную проблему, но не как смертельную опасность. После того как закончились допросы, меня продержали в здании ФБР еще три недели, очевидно, чтобы я был под рукой и опознал членов Организации, которых вот-вот арестуют на основании полученной от меня информации. Однако никого не арестовали, и тогда меня перевели в специальную тюрьму в Форт Бельвуар, где содержались примерно двести членов нашей Организации и столько же наших легалов. Правительство опасалось размещать наших товарищей в обычных тюрьмах, чтобы у Организации было меньше шансов освободить нас – и еще, подозреваю, потому, что они боялись, как бы мы не привлекли на свою сторону других Белых уников. Со всей страны свозили в Форт-Бельвуар членов Организации, которых содержали в одиночных камерах в зданиях, окруженных колючей проволокой, танками/вышками с охранниками, вооруженными автоматами, и двумя ротами военной полиции – и все это располагалось посреди армейской базы. Там я провел четырнадцать месяцев. Не знаю, что случилось с планами устроить показательный процесс. Для многих мет ничего тяжелее одиночного заключения, а для меня оно стало благом. Мой разум все еще был в угнетенном ненормальном состоянии отчасти из-за пыток Рубина, отчасти из-за моей вины, приведшей к этим пыткам, отчасти из-за того, что я был заперт и не мог принимать участия в борьбе, но мне нужно было провести некоторое время в одиночестве, чтобы вновь стать самим собой. Ну и, конечно же, приятно было не думать о Не, которые стали бы для меня настоящим проклятием в любой другой тюрьме.

Ни один человек, не подвергшийся, подобно мне, страданиям и отчаянию, не в силах даже представить, как долго и мучительно приходится избавляться от их последствий. Физически я опять совершенно здоров, и меня уже не терзает странное сочетание уныния и нервного возбуждения, оставшееся у меня после допросов, но все равно я уже не тот человек, каким был. Сейчас я более нетерпеливый, более серьезный (даже мрачный, наверно), более целеустремленный, чем когда бы то ни было. И я больше не боюсь смерти. Во мне не прибавилось безрассудства – совсем нет, но как будто не стало ничего такого, что могло бы напугать меня. Я могу быть более жестким с собой и, если нужно, с другими тоже. Горе нытикам, соглашателям, важным персонам, которые встанут на пути нашей революции, когда я буду рядом! Никакие объяснения не помогут этим себялюбивым коллаборационистам, и они не избегнут моей пули. Все время, что я и мои товарищи находились в Форт-Бельвуар, мы должны были быть отрезаны от внешнего мира и друг друга, нам даже не разрешалось читать, будь то газеты или что-то другое. Тем не менее, вскоре мы научились переговариваться, и у нас появилась «устная газета» не без помощи симпатизировавших нам охранников. Самыми главными для нас тогда были, конечно же, сообщения о войне Организации и Системы. Нас особенно радовали известия об удачных акциях против Системы – очередное «зверство» на языке прессы – и на нас нисходило уныние, если затишье продолжалось дольше нескольких дней.

Время шло, известия об операциях действительно приходили все реже и реже, и пресса с возрастающей уверенностью начала предсказывать скорую ликвидацию остатков Организации и возвращение страны к «нормальному образу жизни». Нас это тревожило, однако тревога смягчалась тем, что все меньше новых узников привозили в Форт-Бельвуар. Когда я появился там. обычно привозили по узнику в день, а к августу прошлого года было уже не больше одного нового узника в неделю. Потом были знаменитые взрывы в Хьюстоне одиннадцатого и двенадцатого сентября 1992 года. В те два очень важных дня прогремело четырнадцать больших взрывов, в результате которых погибли четыре тысячи человек, а от большинства промышленных и судостроительных предприятий остались лишь кучи мусора. Все началось с того, что в предрассветный час одиннадцатого сентября военный корабль с грузом авиационных мин для Израиля взлетел на воздух в Хьюстонском канале. Вместе с ним ушли на дно еще четыре корабля, полностью заблокировав канал и предав огню большой очистительный завод на берегу. В течение часа прогремели еще восемь мощных взрывов, на четыре месяца вышел из строя второй по грузообороту национальный порт. Еще пять взрывов закрыли Хьюстонский аэропорт, разрушили главную городскую электростанцию, ничего не оставили от двух стратегических эстакад и моста и привели в непригодное состояние две ключевые автострады; Раз-два, и Хьюстон стал районом бедствия, так что правительству пришлось перекинуть сюда тысячи солдат, чтобы держать под контролем взвинченную и запаниковавшую толпу и противостоять Организации.