Против шерсти - Стефан Серван

Так же далеко, как, наверное, и зрелость.

В тот день мы с Сати пошли в парк и похоронили малиновку под кустом боярышника.

Как-то вечером папа постучался ко мне в комнату, чего не случалось со времен аварии. Я выключила компьютер и разрешила ему войти. Мы не разговаривали уже несколько дней. Мы скорее угадывали очертания друг друга, словно нас разделяла толстая глыба льда.

Стоя в дверном проеме, папа провел рукой по лысеющей голове и поморгал, опустив глаза. Он сделал несколько шагов в мою сторону. Я села на кровать.

– Мы можем… мы можем поговорить?

– Конечно, пап.

Он сел на другой край кровати и долго молчал, старательно не пересекаясь со мной взглядом.

– Лу, я… я видел все, что сейчас происходит в мире. – Он повернулся к окну, в котором еще виднелись последние лучи солнца. – Я не знаю, что это такое. Все это за гранью моего понимания. Но я хочу тебе сказать, что… что нам нужно общаться… Я знаю, что это стало сложнее. С тех пор как случилась авария, а может, и раньше.

Я сжала зубы и ничего не ответила.

Папа был прав. Взрослея, я отдалилась от родителей. Особенно от мамы. После рождения Сати наша связь окончательно прервалась, и я чувствовала, что меня несет куда-то не туда. Сати плакал по ночам, родители были без сил, у них постоянно звонили телефоны, они заговаривали друг с другом только для того, чтобы на повышенных тонах выяснить, кто поедет за покупками или переоденет ребенка. Я была между ними, и мне казалось, что я гожусь только для того, чтобы накрывать на стол, мыть посуду и приносить хорошие отметки из школы. Я все ждала, когда же они заметят, что я изменилась, что у меня есть мечты, большие мечты, даже слишком большие для такой посредственной жизни. Однажды я подслушала их разговор на кухне. Папа сказал:

– Это переходный возраст. Это пройдет.

Мама возразила, сказав, что проблема не в переходном возрасте.

– Проблема в нас, – произнесла она холодно. – Нам надо было разойтись, а не заводить еще одного ребенка. Нам вообще не стоило заводить детей.

Услышав это, я чуть не задохнулась от негодования. С тех пор жизнь родителей казалась мне плохонькими декорациями. Я хотела как можно скорее вырасти и уйти из этого дома, уехать из этого города. Забыть об этой семье. Скрыться от этой женщины, которую я ненавидела.

И только после аварии я поняла, что ошибалась.

Ты понимаешь, как сильно любишь человека, только когда тебе его ужасно не хватает.

Папа сделал глубокий вдох:

– Я знаю, что тебе нелегко пришлось, Лу. Мы с твоей мамой были далеко не идеальными родителями. Не бывает идеальных родителей. Тебе могло казаться, что мы тебя бросили, что мы тебя не любим, но это не так. Мама очень сильно тебя любила.

– Я знаю, папа, знаю.

– Она стольким хотела с тобой поделиться. Она хотела, чтобы ты была сильной, независимой. Знаешь, она часто меня упрекала в том, что я заставляю ее все тянуть на себе. Дом, продукты, школу… Она была права. Мама часто уставала на работе, а я ей не помогал. Я ничего не понимал. Или не хотел понимать. Если она злилась, то на меня, а не на вас с Сати. Клянусь. Больше всего мама хотела, чтобы ты была счастлива. И главное, чтобы ты была сама собой.

Я кивнула.

– Ну а после… после аварии я слишком всем этим увлекся. Скорбью. Ежедневными заботами. Реабилитация, Сати, документы, страховки, закрытие фабрики. Я мало уделял тебе времени. Слишком долго. Нам надо было поговорить. Намного раньше. Прошлого не вернуть, но это так. И сегодня я хочу тебе сказать, что я рядом. И если тебе кажется, что я хочу заменить маму Патрисией, это не так. Патрисия не в счет. Есть только ты и Сати. Вы вся моя жизнь. Так вот, я хочу сказать, что если у тебя есть проблемы… Если у тебя есть… это…

Я вздохнула против своей воли:

– Пап…

Он поднял голову и посмотрел мне в глаза.

– Луиза, если ты страдаешь этим. Этой болезнью, этой Мутацией, как ее еще назвать. Ты можешь мне сказать. Я буду рядом. – Он взял меня за руку. – Луиза, я буду с тобой.

И тут на лед будто внезапно упали яркие солнечные лучи, и все растаяло, все превратилось в воду. У меня из глаз полились слезы, и я бросилась через всю кровать в папины объятия.

Я рыдала. А папины руки неловко обвивали меня, словно кокон. Хрупкий кокон, который, однако, может защитить. Папа, мой любимый папа.

– Мне страшно, пап.

– Я рядом, Луиза, я рядом.

Мне не нужно было ничего ему рассказывать. Он знал, что я одна из тех девушек, которых настигла Мутация.

Когда школу снова открыли, перед зданием собралась тесная возбужденная толпа. Ученики, родители, местные журналисты и целая куча людей в белом – все что-то выкрикивали. Полицейские с горем пополам пытались контролировать ситуацию.

Письмо о возобновлении занятий нам прислали накануне.

К нему прилагалось письмо из министерства, адресованное законным опекунам девушек в возрасте от десяти до восемнадцати лет. В нем говорилось, что мне, взяв с собой удостоверение личности, фотографию и медицинскую карту, нужно пройти осмотр в рамках «программы по выявлению распространения инфекционных заболеваний». Это не вопрос выбора, уточнялось в письме, это обязательное мероприятие. Приводились отрывки из текста закона, который приняли от силы несколько дней назад. Если родители не выполнят требования закона, они понесут наказание в виде тюремного заключения. Это письмо вывело папу из себя.

– Как люди могут это терпеть? Черт возьми, эта страна все больше становится похожа на диктатуру.

Я впервые слышала, чтобы он так разговаривал. Но он мог злиться сколько угодно. Вверху листа черным по белому были написаны мои имя и фамилия. Я не могла уклониться от осмотра. Поэтому наутро я надела бесформенный свитер, черную накидку и ушла в школу. Я даже не стала удалять волосы со спины. Я уже знала, что они растут слишком быстро. Я не могла их скрыть. Делать было нечего. Они увидят мое тело и все поймут. Конечно, мне было страшно, но до моей кожи уже дотрагивалось столько врачей, что, думаю, мне было проще, чем некоторым девушкам.

У самых школьных ворот я прошла мимо женщины в белом, которая разговаривала с журналистом. Их беседу снимал оператор. Женщина говорила:

– Я осмотрела дочь, она здорова, о том, чтобы она была среди больных девушек, не может быть и речи.

– Так, значит, сегодня ваша дочь не пойдет в школу?

– Моя дочь пойдет в школу. Она в полном порядке. Она имеет право спокойно посещать занятия. Она имеет право!

– Чего же вы требуете?

– Мы хотим, – прорычала женщина, – чтобы больным девушкам было запрещено приближаться к