Русская фантастика 2012 - Евгений Гаркушев

Единственное, что нам оставалось, — это натянуть тросы между крышами нашего и соседнего здания и перебросить заложников на крышу дома, не охваченного огнем. Мы сначала хотели спустить людей на тросах вниз, но заложники были в полубессознательном состоянии. Сами спуститься они не могли. Значит, нужно было скользить вниз с каждым в обнимку, по очереди, а потом подниматься наверх. Мы прикинули, сколько времени займет спуск-подъем, и отказались от этой идеи.

Перед нами стояла задача продержаться до тех пор, пока не прибудут спасательные вертолеты, а погодка, как назло, шептала: «Налей да выпей!» Дождь лил словно из ведра, что совершенно не мешало пожару, потому что в здании был склад какой-то химической хрени, которой вода была нипочем. Зато непогода здорово мешала вертолетчикам из службы спасения. Ребята бессильно чертыхались по рации от невозможности поднять машины в воздух.

Тогда мы с Костой и другими ребятами перебросили тросы на соседнюю крышу и начали по одному переправлять заложников. А так как ветер раздувал пламя в нашу сторону, пришлось надеть защитные плащи, пропитанные огнеупорным составом. Та еще ночка была: скользишь по тросу в обнимку с обессиленным заложником, внизу — пропасть, сзади — огонь, сверху вода льет, как при Всемирном потопе. Только медных труб не хватает. Каждая минута кажется целой жизнью, и горько сожалеешь, что до сих пор не научился молиться.

— Ты бы видел, Стеф, как у тебя плащ сзади развевался, — хохотал Коста, когда все закончилось и мы потягивали пиво, сидя под цветными тентами крошечного кафе и блаженно щурясь на ласковом солнышке. — Ну, вылитый Бэтмен! Только маски не хватало и шлема! А так вполне себе Летучий Стеф!

С тех пор прозвище Бэтмен приклеилось ко мне намертво.

— А ну не ржать, упыри! — цыкнул на ребят командир Дан. — Совсем распустились! Треплетесь на задании, как бабушки на лавочке. Ладно, Стефан, давай на крышу, но постарайся осторожней. Мне мертвые герои не нужны.

Вылезаю через чердак на крышу, закрепляю один конец троса за антенну, второй — на поясе. Скольжу вниз, отталкиваясь ногами от стены. Бесшумно становлюсь на карниз возле нужного окна, прижимаюсь к стене, осторожно заглядываю в комнату. На полу и на диванах вповалку лежат заложники, в нескольких шагах от окна работорговец копается в сумках и кейсах жертв. Шакалье племя! Мало ему куша, который он получит за органы, — так еще нужны кошельки, одноразовые кредитки, украшения. Мне повезло, что он пристроился напротив окна.

Натягиваю на лицо маску, отталкиваюсь ногами от стены и бросаю тело в стекло, вытянув ноги вперед. Влетаю в комнату в облаке осколков — мужчина даже не успевает испугаться. Еще бы! Некогда ему было по сторонам оглядываться да в окна смотреть. Падаю, подминая его под себя, бью кулаком в лицо, разбивая нос, — он хрипит. Переворачиваю работорговца лицом вниз, еще раз для верности и ради собственного удовольствия прикладывая физиономией об пол, защелкиваю наручники и шепчу в ухо:

— Попробуешь крикнуть — сверну шею! Где второй?

— Я здесь один! — хрипит он. — Второй ушел, и я не знаю, когда вернется.

— Врешь, тварь! — несильно, чтобы не прикончить раньше времени, но болезненно давлю на артерию.

— Клянусь! — хрипит он.

Проверяю комнаты, везде на полу — похищенные: мужчины, женщины, дети. Все они обнажены и разрисованы черным маркером: печень, почки, сердце, даже глаза. Это значит, что хирург уже подготовил их к операции — мы успели вовремя. Одна из комнат наспех оборудована под операционную. Пол и стены затянуты целлофаном. Посреди комнаты стоят раскладные металлические тележки — такими пользуются в больницах. Подонки используют их в качестве операционных столов. Все продумано: быстрота, мобильность, экономность. Квартира, конечно, съемная, каждый раз другая. Завезли людей, отработали, уехали. На все про все максимум двадцать четыре часа.

При таком количестве заложников нужно не менее трех-четырех хирургов. Причем работают они по очереди, чтобы на всякий случай не встретиться друг с другом лицом к лицу. Один из них, первый на вахте, наметил маркером места будущих надрезов. В этот момент ему позвонили и срочно вызвали домой. Звонок, конечно, не был случайностью. Служба безопасности быстро убедила жену хирурга в необходимости придумать очень вескую причину, чтобы муж немедленно вернулся домой.

Говорю в передатчик, вшитый в воротник куртки:

— Все чисто!

Открываю входную дверь, впускаю ребят, возвращаюсь в комнату, где лежит связанный работорговец, и наконец вижу ее — свою сестру. Худенькое хрупкое тело полностью расписано черным, она молода и здорова — у нее много можно забрать. Срываю со стола скатерть, накрываю беспомощную наготу, падаю возле нее на колени, бью по щекам, трясу — она не открывает глаз.

— Аннушка, очнись!

Щупаю пульс: тишина, абсолютная тишина. Снова трясу ее — голова мотается, как у тряпичной куклы.

— Стефан, не нужно, отпусти ее! — командир хватает меня за рукав. — Она ушла, ее больше нет!

— Что ты ей дал, сволочь? Какую дозу ты ей вкатил?! — надвигаюсь на работорговца, он ползет по полу, забивается в угол и часто моргает от страха:

— Не знаю! Я их не колол! Это все он, мой напарник!

— Что ты ей вкатил? — продолжаю кричать я просто на автомате, потому что ни доза, ни название не имеют никакого значения. Что бы ей ни вкололи, результат был бы один и тот же: смерть.

Моя сестренка только выглядела здоровой. Работорговцы не знали, что у нее лекарственная непереносимость. Даже совершенно безобидные анальгетики могли привести к летальному исходу, не говоря уже о наркотических препаратах. Да их, волков, это и не волновало. В каждой партии товара, как они называли заложников, один-два человека погибали до того, как попадали на хирургический стол. Кто-то получал инфаркт из-за испуга, а кто-то даже умудрялся покончить с собой при перевозке. Один из самых известных дилеров органов, которого я лично брал в Праге, назвал это «усушкой-утруской». Когда он произнес эту фразу на допросе, его следователь, известный своим спокойствием и хладнокровием, не выдержал и ударил подонка кулаком в лицо.

Ребята молча стоят в дверном проеме, никто не решается заговорить со мной, никто, кроме командира. Дан хватает меня за плечи, оттаскивает к окну, ветер робко проскальзывает в комнату через разбитое стекло и гладит мои волосы так же ласково, как делала это сестренка Аннушка.

— Иди вниз, Стефан, иди в машину, — командир пытается загородить от меня работорговца, чтобы я не видел эту шакалью морду.

— Да, хорошо, — без возражений иду к двери. Дан предусмотрительно держится сзади, отсекая любую возможность отомстить шакалу. А я иду и думаю: «Осталась пара секунд, что делать?»

И внезапно меня осеняет. Падаю на колено, вскрикиваю:

— Нога! Черт, моя нога! — кривлюсь от боли. Доверчивая все-таки душа наш командир, несмотря на солидный жизненный опыт. Дан присаживается на корточки рядом со мной, спрашивает тревожно:

— Вывихнул? Покажи!

Отлично! Он ушел с линии огня. Вскакиваю на ноги — Господи, не дай мне промахнуться! — и всаживаю пулю между шакальих глаз работорговца.

— Нет! — командир валит меня на пол.

Поздно! Я успел!

Ребята окружают меня, смотрят молча, в глазах — ни капли осуждения, только понимание и боль.

— Всем выйти! — кричит Дан. — Оставьте нас одних!

Ребята выходят.

— Стефан, сынок, — шепчет командир, — что же ты наделал? Он ведь связан и безоружен, сопротивления не оказывал. Ты же знаешь этих чертовых гуманистов: они нам в затылок дышат и в жабры штыри суют! Ты и в операции участвовать права не имел, чтобы не было мотивов для личной мести, а убивать его и подавно. По Уставу тебе военная тюрьма корячится! — Дан утирает моментально взмокший лоб. — Черт! Да как же мы допустили, чтобы эти слюнтяи вшивые нам законы диктовали? Будь они неладны с их толерантностью! Вот что мы сделаем, сынок: я дам тебе полчаса форы, слышишь меня? Полчаса! Уходи сейчас, уходи немедленно!

«Нет, командир, я не побегу, потому что я прав. И плевать мне на Устав! — думаю я, глядя на командира. — Почему те, кто отнимает чужие жизни, равноценны жертвам? У каждого из этих заложников есть семья, и когда его убивают, родные и близкие умирают вместе с ним. Разве может спокойно жить отец, дочь которого разрезали на куски? Или пустые от горя дни между ночными кошмарами и слезами на могилах, успокоительное горстями и фотографии в черных рамках можно назвать жизнью? А мы с вами вместо того, чтобы пристрелить эту тварь на месте, везем его в тюрьму, свято соблюдая гражданские права, и специальные организации следят за тем, чтобы ему было удобно и комфортно. Чтобы в камере у него были любимые сигареты, выход в Интернет и вкусная еда. И он не вздрагивает, глядя на сырое мясо, как вздрагиваю я, да и ты тоже, командир. Мы гуманны и политкорректны, из наших ртов течет розовая карамельная слюна, когда мы любуемся собственным идеальным отражением в зеркале».