Поцелуй небес - Людмила Григорьевна Бояджиева

боишься плавать? Вика уставилась на белое суденышко, словно это было привидение и Остин увидел, как медленно зарождалась и расцветала на пересохших губах счастливая улыбка. Настоящее, огромное, великолепное счастье!

— «Victoria!» — прочла она тихо и повернула к нему лицо, сияющее такой любовью, что у него перехватило дыхание. — Это ты ради меня так назвал? — Голос дрогнул, она проглотила комок, дернув худой, длинной шеей. Но напрасно: переполнив распахнутые глаза, по впалым щекам, мартовскими ручейками побежали слезы.

ЧАСТЬ 5

АЛМАЗНЫЕ СЛЕЗЫ

1

Алиса в раздумье ходила по кабинету Остина. Море штормило, резкие порывы ветра бросали потоки дождя в оконные стекла. Комната тонула в полумраке, молчали телефоны, притихли вдоль стен высокие разные шкафы с книгами, чья мудрость ни в чем не могла помочь ей сейчас.

Сколько тревожных событий произошло в последнее время! Остин отсутствовал, отравившись две недели назад в одной из своих «деловых поездок» и оставив на попечение жены привезенную русскую девушку. Уже сорок дней прошло с тех пор, как Алиса сообщила Йохиму о гибели Ванды. Католики не отмечают этот поминальный день, но Алиса, налив себе рюмку коньяка, с благодарностью подумала о Ванде, матери Антонии, которую она видела всего один раз — в тот праздник на Острове, когда Остин представил супругам Динстлерам свою семилетнюю «дочь». Чудовищная ситуация: Тони, как и следовало полагать, не откликнулась на просьбу родителей проводить в последний путь женщину, которую она почти не знала. За гробом следовал потемневший, ссутулившийся Йохим и растерянный Крис, виснувший на руке бабушки Леденц.

Алиса не могла представить Динстлера одиноким. Кем станет он под гнетом одиночества и горя — ушедшим в себя неряшливым стариком или холодным, безжалостным «сверхчеловеком», продолжающим свой рискованный эксперимент? Алиса знала лишь наверняка, что Йохим никогда не заберет у нее Тони и, увы, не найдет опоры в своем сыне. Крис не станет ему близким человеком, даже если вырастет талантливым и сильным мужчиной. И, конечно же, профессор навсегда останется вдовцом. Не надо быть ясновидящей, чтобы предсказать ему эту судьбу. Вот ты и опять одинок, Йохим…

Свинцовое море, теряющее на ветру пожухлую листву деревья, потоки дождя, грозившие потопить землю. Все это уже однажды было, гоня Алису по скользкой горной дороге вниз, в неведение, в пустоту… Как всегда бывало в моменты повышенной ответственности, на нее навалилась сонливая слабость. Организм Алисы после того, давнего потрясения, спасался от перенапряжения в забвении сна. Ей захотелось уткнуться в подушку, выйти из игры, чтобы однажды солнечным утром, выплыть из щадящей полутьмы, увидеть улыбающегося Остапа.

— Все уже позади, детка! А ну-ка взгляни какой славный сегодня денек! — скажет он, распахивая окно в солнечную синеву. Так бывало всегда, стоило лишь Остину уловить отблеск беспокойства в ее голосе или взгляде. Муж незаметно отстранял Алису от всех проблем, под благовидным предлогом. То ее срочно вызывали на какую-нибудь консультацию в солнечную спокойную страну, то Остин просил сопроводить его гостей в увеселительное морское путешествие, а после оказывалось, что именно в эти дни неугомонный Браун провел очередную, весьма рискованную операцию.

Но с тех пор как в из доме появилось это нелепое, несчастное существо, похожее на бездомного щенка, Алиса сама должна была спасать и поддерживать, мечтая о том прекрасном часе, когда войдя в комнату Виктории скажет:

— Все в порядке девочка! Посмотри-ка, что за дивный сегодня день! Но «синоптические» прогнозы были, увы, далеко не благоприятные.

Алиса в раздумье постучала в комнату Виктории и тихо приоткрыла дверь. Девушка как всегда сидела в кресле, развернутом к широкому окну, не включив ни телевизора, ни радио. Ее любимые книги на русском языке, привезенные из библиотеки Александры Сергеевны Грави, лежали на столике нетронутыми. Тщетно зацветал дюжинной розовых бутонов кустик нежных цикломенов у изголовья кровати: Виктория тупо смотрела в мокнувший под дождем сад.

— Ты, наверно, голодна, Тори? Модам Лани сказала, что убрала нетронутым борщ, который сварила специально по рецепту твоей тети.

— Я не хочу есть. Мадам Алиса, позовите, пожалуйста, тетю Августу, едва слышно проговорила Виктория, не повернув головы.

— Ты уверена, что не хочешь говорить со мной? Я готова помочь в любой твоей проблеме… — робко попыталась Алиса пробить броню отчуждения.

— Нет, простите. Вы не сможете мне помочь. Пусть придет Августа…

— Ну ладно, поговорим после, — Алиса вышла из комнаты и позвала:

— Августа Фридрихновна, зайдите, пожалуйста, к девочке!

…Уже более месяца Виктория жила на Острове Браунов. Сорок дней, а кажется, что прошла целая жизнь. Виктория чувствовала себя старушкой, пробужденной от векового сна, хотя уже знала, что никакой летаргии не было. Еще в тот день, когда Остин увез ее от Динстлера, она увидела свое отражение в зеркале на яхте. Лицо оказалось осунувшимся, подурневшим, но явно — молодым. Куда же провалились эти 15–20 лет, за которые ее отец успел разбогатеть и стать солидным пятидесятилетним господином, да еще гражданином Франции? Виктория мучилась, забрасывая его вопросами и вдруг спросила:

— А почему тебя в клинике называли Остин?

— Так меня зовут здесь. Остин Браун… И, вообще, девочка, не терзай себя и меня неразрешимыми сейчас загадками. Отдохни немного и, даю тебе честное слово, все непременно прояснится, — Остин протянул руку, чтобы погладить ежик на Викиной голове, но она отстранилась, глядя на Остина полными ужаса глазами. «Неужели, это всего лишь бред и мужчина, улыбающийся отцовскими глазами, совсем чужой человек?!» — мысли Виктории путались, головная боль усиливалась, грозя разнести затылок.

— Мне нужен анальгин, — прошептала она и проглотив предложенную Брауном таблетку, прилегла на мягкий кожаный диван. Остин укрыл ее теплым пледом, стало спокойно и безразличней. Только очень интересно было наблюдать, как прыгает в окне, приближаясь и обрастая деталями, высокий, пышный как торт остров…

Спящую девушку отнесли в комнату на втором этаже, выходящую на южную сторону. Тут ее впервые и увидела Алиса — свернувшийся под одеялом комок теплой, затерявшейся в мире человеческой плоти. «Чья-то любимая дочь, внучка. Чьи-то сердца разрываются сейчас от боли при мысли об этом потерянном дорогом существе», — с содроганием думала Алиса, представив себя на месте неведомых родителей Вики.

— Мы должны поскорее вернуть ее близким. Страшно даже представить последствия этой нелепости, совершенной фанатичными арабами, — с мольбой посмотрела она на мужа, но в его молчании и ответном взгляде скрывалась такая грусть, что Алиса больше ничего не сказала, лишь прижалась к Остапу, слушая стук сердца в его груди и поняла: ничего пока сделать нельзя.

Последовавшие после прибытия девушки дни были сплошной пыткой. Они не знали, что отвечать