Нейромант. Трилогия «Киберпространство» - Уильям Форд Гибсон

– Рез… я хочу сказать, мой пилот что-то такое говорила. И моя подруга в Париже недавно упоминала Тессье-Эшпулов… Клан… рассыпался?

– Рассыпался? О господи! Да просто псу под хвост! Сами подумайте: мы с вами ползем через то, что когда-то было сердечниками баз данных всей корпорации. Это железо скупил какой-то посредник из Пакистана. С обшивкой все в порядке, и в микросхемах полно золота, но его не так легко извлечь, как кое-кому хотелось бы… Эта огромная хреновина так и висит здесь с тех самых пор, один лишь Луд для компании – или, наоборот, она для компании Луду. Пока не пришел я. Вот так. Думаю, однажды сюда поднимутся бригады из Пакистана и примутся резать… Но забавно, как много всего тут до сих пор работает, по крайней мере иногда. Слышал я одну байку, она меня сюда и привела. Хотя Тессье-Эшпулы якобы стерли тут всю память…

– Но ты думаешь, сердечники еще исправны?

– Господи, да. Так же как и Луд, если, конечно, можно называть это исправностью. Что, по-вашему, представляет собой этот ваш шкатулочник?

– Ты что-нибудь знаешь о «Маас-Биолабс»?

– «Мосс» что?

– «Маас». Они делают биочипы…

– А, эти. Ну это, пожалуй, все, что я о них знаю…

– Лудгейт о них говорит?

– Может, и говорит. Не то чтобы я его внимательно слушаю. Луд много чего болтает…

27

Дыхание станций

Ховер полз по улицам, обрамленным ржавеющими штабелями мертвых машин, кранами мусорщиков и черными вышками плавилен. Тернер держался задворок, пробираясь в западный сектор Муравейника, и со временем завел ховер в узкий кирпичный каньон – бронированные борта, задевая за стены, высекали искры – и вогнал его прямо в стену покрытого сажей прессованного мусора. Оползень отбросов завалил машину почти до крыши, и Тернер отпустил управление, глядя, как из стороны в сторону раскачиваются поролоновые игральные кости. Последние двенадцать кварталов стрелка индикатора горючего колебалась на нуле.

– Что там произошло? – спросила Энджи. Ее щеки в отсветах от приборной доски были зелеными.

– Я сбил вертолет. В общем – случайно. Нам повезло.

– Нет, я имею в виду после того. Я была… Я видела сон.

– Что тебе снилось?

– Большие штуки, они двигались…

– У тебя было что-то вроде припадка.

– Я больна? Ты думаешь, я больна? Почему компания хотела убить меня?

– Нет, я не думаю, что ты больна.

Она отстегнула ремни и, перебравшись через спинку сиденья, забилась под турбину, где они спали прошлой ночью.

– Мне снился дурной сон…

Ее начала бить дрожь. Тернер выбрался из своей упряжи, пересел к девочке. Прижав ее голову к груди, он стал поглаживать ее волосы, расправил их, убрал за уши, чувствуя под рукой хрупкие кости черепа. В зеленоватом свете ее лицо принадлежало словно бы неведомому существу, выуженному из моря сна и брошенному у кромки прибоя. Молния черной кофты наполовину расстегнулась, и он провел пальцем по хрупкой ключице. Кожа была прохладной и влажной от пота. Энджи крепче прижалась к нему.

Закрыв глаза, он увидел свое тело на расчерченной солнцем кровати под медлительным вентилятором с лопастями из твердой коричневой древесины. Его тело дергалось, содрогалось, как ампутированная конечность; голова Элиссон была запрокинута, рот открыт, губы разошлись, обнажая зубы.

Энджи вжалась лбом в ямку у него на шее.

Потом она вдруг оцепенела и со стоном откачнулась назад.

– Наемный человек, – произнес голос.

Тернер вдруг вновь очутился на сиденье водителя, ствол «смит-и-вессона» отразил единую линию зеленого свечения приборов, в прорези прицела – левый зрачок Энджи.

– Нет, – сказал голос.

Тернер опустил револьвер.

– Ты вернулся.

– Нет. С тобой говорил Легба. Я – Самеди.

– Суббота?

– Барон Суббота, наемный человек. Однажды ты встретил меня на горном склоне. Кровь покрывала тебя росой. В тот день я вдоволь испил из чаши твоего сердца. – Тело девушки неистово содрогнулось. – Ты хорошо знаешь этот город…

– Да. – Тернер смотрел, как напрягаются и расслабляются мускулы ее лица, сплавляя черты в новую маску…

– Прекрасно. Оставь железного коня здесь, как и собирался. Но следуй станциями на север. В Нью-Йорк. Этой ночью я поведу тебя и лошадь Легбы, и ты убьешь во имя мое…

– Убью кого?

– Того, кого ты мечтаешь убить, наемный человек.

Энджи слабо застонала, ее передернуло, она начала всхлипывать.

– Все в порядке, – сказал Тернер. – Мы на полпути домой.

Бессмысленные слова, подумал он, когда помогал Энджи выбраться из ховера; у них вообще нет никакого дома. Он нащупал в кармане парки коробку с патронами и загнал один в барабан, на место того, которым сбил «хонду». Порывшись в багажнике, нашел там ящик с инструментами, выбрал заляпанную краской опасную бритву и срезал с подола парки укрепляющую прокладку. Из разреза тут же взметнулись миллионы микротрубок полиизоляции. Ободрав подкладку, Тернер убрал «смит-и-вессон» в кобуру и застегнул портупею, поверх нее надел парку. Та повисла вокруг него складками, как большой, не по росту, плащ, и даже не оттопыривалась в том месте, где был спрятан массивный револьвер.

– Зачем ты это сделал? – спросила Энджи, проводя по губам тылом руки.

– Потому что на улице жарко, а мне надо спрятать пушку. – Он сунул набитый потрепанными новыми иенами зиплок в карман парки. – Пойдем, – сказал он, – нам еще нужно успеть на поезд…

Сконденсировавшаяся влага мерно капала с купола Джорджтауна, возведенного сорок лет спустя после того, как ослабевшее правительство сбежало в Маклин[55]. Вашингтон остался городом южан, всегда им был, и, если ехать из Бостона от станции к станции, чувствовалось, как изменяется тональность Муравейника. Деревья в округе Колумбия были зелеными и пышными. Их листва глянцем затеняла дуговые фонари, когда Тернер и Анджела Митчелл пробирались разрушенными переулками к Дюпон-Сёркл и станции «трубы». В круге гремели барабаны, кто-то набросал мусор в мраморную чашу выключенного фонтана в центре площади и поджег. Безмолвные фигуры сидели возле расстеленных на мостовой одеял, на которых раскинулся сюрреалистический ассортимент мелочной торговли: отсыревшие картонные конверты черных пластиковых аудиодисков, рядом – потертые протезы на батарейках с хвостами примитивных нейроадапторов, пыльный аквариум, полный продолговатых опознавательных жетонов федеральной армии, перетянутые резинками стопки поблекших почтовых открыток, дешевые индонезийские троды, все еще запаянные в пластик, разношерстные наборы солонок и перечниц, клюшка для гольфа с потертой кожаной ручкой, швейцарские армейские ножи с неполным набором лезвий, погнутая мусорная корзинка с литографией портрета президента, имя которого Тернер почти что вспомнил (Картер? Гросвенор?), расплывчатые голограммы Монумента Вашингтона…

В тени возле входа на станцию Тернер вполголоса поторговался с мальчишкой-китайцем