Воин-Врач VII (СИ) - Дмитриев Олег

С зарёй вышел на крыльцо и правитель. Он призвал город и горожан к порядку. Пять или семь человек упали замертво, пронзённые стрелами стражи эмира. Они хотели что-то бросить в сиятельного Хасана Абд Ар’Рахмана, кажется. Мощные лу́ки пустили бронебойные наконечники на длинных древках с такой силой, что те, пробив одно тело, застревали в следующем. Но охрану это мало беспокоило.

Эмир высмеял тру́сов, детей шакала, что распускали по его городу нелепые слухи о колдунах и магах из далёких земель Рус и о том, что у тех колдунов якобы были какие-то претензии к сиятельному. На фоне обломанных остатков двух ближайших ко дворцу минаретов звучало это всё очень малоубедительно. А потом из-за стен донеслось страшное. Не то рёв чудища, джинна или дэва, не то вой волка. Если бы волк был размером с мечеть.

Воины на стенах орали. Народ ломанулся к открытым воротам. В давке визжали и хрипели те, кого сбило с ног людской волной. И затихали, раздавленные сотнями, тысячами ног.

Посреди белого огромного поля, каким становилась зимой Волга, стояло три странных не то судна, не то саней под парусами. От них и раздавался рёв труб, размером, кажется, больше человеческого роста. А на юге, там, где впадала в Волгу Кама-река, показались какие-то странные точки. Которые приближались с немыслимой скоростью.

Завизжали трубы Булгара, загремели барабаны и бубны. Потянулось на лёд великой реки войско эмира. Многие воины оглядывались на городские стены. Не то давая клятву сберечь их, не то прощаясь с ними.

— Во! Этот мой! — радостно воскликнул Рысь.

Мы уже с полчаса ходили возле штабного буерака, притопывая и прихлопывая, глядя с интересом на то, как строились булгарские полки́ вокруг. Ветерок был бодрящим вполне, даже после финального рывка к точке встречи двух войск.

— Это который? — заинтересованно уточнил Всеслав, делая вид, что не понял.

— Да вот этот вон… продолговатый, — наградил громадного, ростом явно за два метра, булгарского воина неожиданным даже для меня эпитетом Гнат. — Который на комолой уродливой корове верхом. Здоровый, гад! Чем их таких только кормят-то?

— Это верблюд называется, а не корова, — авторитетно заявил великий князь, до сей поры видавший бедное животное только в моей памяти. — А отожрался не иначе, как на христианских младенцах.

— Да тьфу ты, скажешь тоже, как это… Аж жрать расхотелось, — передёрнулся брезгливо воевода. — Хотя этот, пожалуй, и смог бы. Во харя-то страхолюдная. Они похожи, кстати, что сам он, что этот его вербля… верблё… Корова горбатая, короче!

— Верблюд! — хмыкнул Всеслав.

— Да хоть Лихо Одноглазое! Я на Всеславовом поле был, я с той поры если чего и боюсь, так это за тобой на драку опоздать. А то придётся потом куски покойников по всей окру́ге вместе с собаками таскать.

— А как же к обеду опоздать? Неужто не боишься? — поддел друга Чародей.

— А вот харчей не трожь! Харчи — святое! — он моментально стал серьёзным, торжественным даже. Но не выдержал и заржал первым. А следом уже грянула вся дружина.

Переводчик из Горького переводил круглые глаза с воеводы на князя и обратно. Давно отчаявшись понять, когда эти двое шутили, а когда правду говорили. Ясно ему было одно: ни один из хохотавших ратников, которых слетелось на дивных крылатых саночках около четырёх сотен, не боялся. Ни огромного воина в драгоценном доспехе, что сидел на громадном боевом верблюде между первыми шеренгами дружин русской и бургарской. Всадник поноси́л русов последними словами, распаляя себя перед сшибкой. Копьё в его великанской ручище напоминало минарет. Которых в городе за его спиной, кажется, было больше, когда переводчик был здесь с персидскими купцами минувшим летом.

Не боялись сумасшедшие русские и того, что бесчисленное войско булгар почти прижало их к правому берегу, возле которого почему-то велел остановиться и построиться Чародей. Оравшая и улюлюкавшая толпа окружала рать Всеслава с трёх сторон, отсекая пути к отступлению. Если бы дикие русы во главе с диким князем собрались отступать.

Их, смеявшихся сейчас от души, хлопая друг друга по серебристой вязи кольчуг, не страшил ни невероятных размеров багатур на жутком верблюде, ни наведённые на них лу́ки, ни вопли орды балтавара, ни то, что та орда была больше их дружины в десять раз.

— Ну да-а-ай, Слав! Ну тебе жалко что ли? Я замёрз стоять! И проголодался! — капризничал Гнатка, вышибая из стаи слёзы не хуже встречного ветра.

— Да ты надоел! Только что ж завтракали, — подыграл великий князь.

— Какой «только что»! Полдня уж долой! А мне надо чаще питаться, я — путешествующий! — он задрал одновременно нос, бороду и указательный палец, сделав постное лицо.

— Вредитель ты и проглот, — не сдержавшись, фыркнул Всеслав, не удержав торжественного лица. И дружина снова грохнула смехом.

Булгары перестали улюлюкать и орали значительно тише, будто прислушиваясь к незнакомой речи, пытаясь понять, о чём говорят воин и колдун из дальних земель. Не выходило даже определить точно, кто из этих двоих был магом, а кто воином. Два высоких, крепких и явно умелых ратника отличались только цветом глаз и волос, да у тёмного седины в бороде было побольше.

— Так, ладно, пошутили и будет, — повёл ладонью на уровне груди параллельно ледяной Волге Всеслав, глянув на высокое Солнце, подобравшееся к зениту. — Сейчас согреемся, братцы.

По тому, как с первого звука непонятных слов этого тёмного, с серо-зелёными глазами, подобрались, сощурились и оскалились его воины, противникам стало ясно: вождь и колдун — именно он.

— Рядом будь, воевода. Что делать — каждый знает, а ты проверишь, чтоб никто не напутал ничего. Ян, готов ли?

— Та-а-ак, кня-а-аже, — тут же ответил из-за борта ближнего штабного буерака стоявший там латгал.

— Верблюда жалко, конечно. Но хрен с ним, нового поймаем. Р-р-русь! — и Чародей, начавший едва ли не вполголоса, последнее слово прорычал хрипловато, низко, страшно, махнув вперёд отцовым мечом, что сам вырос в его правой руке.

Он был из древнего и богатого рода великих воинов. Его предки служили эмирам, султанам, императорам, базилевсам, князьям и ханам. В зе́млях его рода разводили таких верблюдов, каких не видела Степь нигде больше. Мальчики, готовившиеся стать багатурами, гордостью, силой и красотой своего народа, воспитывали верных животных с рождения, становясь с ними будто одной крови. Звери, злые и беспощадные к врагам, двуногим или четвероногим, хозяев слушались без слов, будто мысли читали.

Когда над рекой пролетел рык чужеземца, верблюд надрывно заорал в ответ. Вытянув шею, оскалив корявые зубы, напрягая глотку так, как никогда до этого. Он знал, что они с хозяином сейчас умрут. Знал, но уже ничего не мог сделать.

Болт, вылетевший из-за борта саночек, мало кто сумел разглядеть. Подавляющее большинство булгар смотрело на своего богатыря, что вышел на поединок с тем, кто не испугался бы встать напротив него из чужеземцев. Остальные смотрели во все глаза на вождя пришлых, что достал меч, указав на противника так, как мало кто смог бы, неуловимо, молниеносно. Молниеносно…

Гром услышала вся здешняя земля. Тот самый, с каким рушились минареты Булгара, величавые строения высотой почти до Вечного Синего Неба, которому возносили хвалу здесь до той поры, пока пришли те, кто принёс зелёное знамя. Знаки их власти, могущества и силы разлетались от этого грома на куски.

Великана, воина, не знавшего поражений, родом из неутомимых и неустрашимых огУзов, звали Алмуш. Он разлетелся точно так же.

Когда развеялся сероватый дым и осела розовая взвесь, окрасив белый некогда волжский снег, над великой рекой повисла тишина. Да, у многих её пронзал невыносимый писк и звон в ушах, оставшийся после грохота. Но не двигался и не издавал ни звука ни один воин великой Булгарии. Все как один они смотрели на то место, где был недавно Алмуш, бросавший князю-колдуну диких русов грязные оскорбления.