Побег из волчьей пасти (СИ) - Greko

— Круг замкнулся, — улыбнулся я своим словам и, главное, мыслям. — Теперь ты будешь настоящей госпожой и царицей и на словах, и на деле!

— Да! — мягко улыбнулась в ответ Малика.

— Англичане?

— А куда они денутся? Тем более, когда у мужа такая должность!

— Ты так легко об этом говоришь?

— Коста, у меня нет страха перед ними. Им больше мною никогда не командовать! Я ребенка жду! Всех загрызу, кто встанет на моём пути!

— Хорошо!

Я прижался к Малике. Она продолжала гладить меня по голове. Больше нам обоим говорить не хотелось. Малика вдруг запела. Пела на боснийском. Наверное, песню своей юности. У царицы — кто бы сомневался — и голос, и слух были великолепными. Я, конечно, не мог разобрать всех слов, но кое-что до меня доходило. Пела о любимом, который уходит в дальний поход, прощается с любимой. Обещает вернуться. Просит любимую не плакать…

Раздался тихий стук в дверь. Следом — голос служанки.

— Госпожа!

Малика утерла слезу.

— Пора!

Мы встали. Обнялись.

— Береги себя! — сказала мне моя царица.

— Я люблю тебя, Малика! — ответил я.

Наклонился. Поцеловал её руки.

— Прощай!

— Прощай, Коста. Прощай, любимый мой! Moj dilbere! — Малика поцеловала меня в губы.

…Я вышел. Служанка, стоявшая возле дверей, кивнула мне, проскользнула в комнату. Ахмет внимательно смотрел на меня. Я подошел, мягко хлопнул его по плечу.

— Пошли!

Шли обратно. Ахмет с некоторой тревогой смотрел на меня.

— Все в порядке, Ахмет. — успокоил его. — Я помню твой совет. Я отпустил. Теперь — навсегда.

Ахмет кивнул.

— Знаешь, Ахмет, есть такая фраза: «Печаль моя светла»?

— Нет, не знал.

— Вот совсем редко в жизни людям удается понять и почувствовать её настоящий смысл. Как мне сейчас. Печаль моя светла.

— Красиво! — оценил Ахмет. — Кто сказал?

— Один русский поэт. Пушкин.

— Хороший, наверное, поэт?

— Лучший, Ахмет! Лучший!

Я улыбнулся Ахмету, понимая, что совсем не лукавлю. Мне было грустно, но и необычайно легко сейчас.

— Ты мне лучше скажи, Ахмет, а что это у тебя за такие отношения со служанкой Малики? А? Смотрели так друг на друга…

Ахмет закашлялся.

Да ладно! Я не мог поверить своим глазам! Бог мой, я в первый раз видел перед собой не Ахмета-головореза, а Ахмета смущенного. Я засмеялся. Ахмет, не удержавшись, рассмеялся в ответ, признавая, что его подловили.

— Это жена моя! — даже чуть покраснел, отвечая.

Я перестал смеяться.

— Поздравляю! — я был искренен. — Я очень рад за тебя, Ахмет! За вас!

— Спасибо!

— И будьте счастливы!

Ахмет в знак благодарности приложил руку к сердцу.

… Вернулись с Ахметом на конспиративную квартиру англичан. Прежде, чем войти, я собрался и выкинул из головы все лишние мысли. Теперь только дело. Только путешествие к волку в пасть!

В зале, где проводился первый инструктаж, народу прибавилось за счет турецких офицеров. Среди них выделялся статью и какой-то обреченностью в глазах высокий мужчина в мундире полковника. Его властные манеры и привычка быть лидером были видны невооруженным взглядом. К нему обращались с почтением.

Меня представили. Оказалось, что передо мной тот самый Сефер-бей Зан или Заноко, о котором я так много слышал. В жизни бы не поверил, что передо мной черкес. Его аккуратная бородка с усами и явное знакомство с европейским этикетом путали картину. Я не удержался и сказал об этом вслух.

Он ухмыльнулся:

— Мальчиком я воспитывался в Ришельевском лицее в Одессе. Потом служил в полку под Анапой. Мой командир был воплощением зла. Все мерзкое и гадкое, что есть в русской натуре, соединилось для меня в этом человеке. Я бежал от него в горы и с тех пор не перестаю бороться с русскими.

Он внимательно в меня вгляделся.

— В тебе есть что-то от горца. Лысая голова и греческие черты… Борода отрастет — сойдешь за натухайца. Существует предание, что их предки прибыли из-за моря. Ахейцы или даже троянцы, бежавшие от гнева своих победителей… Давайте примерим костюмы, которые я вам приготовил.

На груде наших вещей, в которых я безошибочно признал, набор, выкупленный по совету стамбульских друзей Тиграна, лежали две белые черкески, красные чувяки, ноговицы и прочие детали кавказского костюма[1].

— Этот наряд похож на военную польскую тунику, только без воротника, — восхитился Спенсер. — Его, как я понимаю, следует перехватывать этим великолепным поясом, отделанным серебром?

— Именно так, мистер Спенсер, — согласился Сефер-бей. — Обычный наряд горца, будь он князь или простой уорк[2]. К этому поясу подвешивается кинжал, который есть все для черкеса — и щит, и оружие нападения. Но не столовый прибор! Этой цели служит вот этот маленький острый нож, если не считать ваших пальцев.

Он рассмеялся, представив картину нашего будущего недоумения за обеденным столом в гостях у своих соплеменников.

— Им же можно побриться, — кивнул он на мою лысую голову. — Так же на пояс вешается пара пороховниц и маленькая коробочка с салом, чтобы смазывать пули, с кремнями и прокладками из кожи. Нередко на пояс вешается и маленький топорик…

Черкесский вождь погладил пальцами сафьяновые газыри на черкеске.

— Наряды юности моей… В деревянных патронах на груди найдете много полезного. Свинцовые пули, куски смолистого дерева и серные нити, чтобы быстро развести огонь. Рукоятки ваших плетей обернуты бумагой, пропитанной воском. Из нее быстро скрутите свечу на привале…

— Почему белые? — спросил я, имея в виду цвет наших черкесок[3]. — Разве воины не должны маскироваться в лесу, когда выслеживают врага?

— Хочешь красные, как положено князьям и знатным родам? — усмехнулся Сефер-бей, нахлобучивая мне на голову пышную папаху из овечьей шерсти. Я ее терпеть не мог с детства. Башка потела! — Ты воин? Знаешь с какого конца за шашку браться?

Я отрицательно покачал головой, не решаясь снять папаху.

— То-то и оно! Вы — иностранцы! И должны своим видом об этом сказать каждому встречному, чтобы не возникло недоразумения. Поэтому ваши красные накидки для ночевки в горах, которые вы приобрели в Константинополе, будут весьма кстати. И никаких сабель на шелковом шнуре через плечо, если не хотите проблем! Только пистолеты, винтовки и кинжалы. Какая шашка у доктора-хаккима и у его слуги⁈

— Я не слуга! — я гордо выпятил подбородок.

— Это — хорошо! Я в тебе не ошибся, маленький грек, — уже бесила эта его постоянная ухмылка. — Таким и будь среди адыхов! Гордость и честь — главное оружие кавказского мужчины! Веди себя, как князь — будешь князем! По крайней мере, любой русский солдат называет таковым всякую шваль!

Он засмеялся неприятным каркающим смехом. Я чувствовал, что завожусь. И Спенсер поспешил вмешаться, гася конфликт в зародыше.

— Воу-воу! Полегче, храбрые воины! Мы среди друзей, а не врагов. Достопочтимый Сефер-бей, лучше, чем насмехаться над человеком, не раз доказавшим свою храбрость, расскажите нам о политической обстановке.

— Ну, что вам сказать про закубанских черкесов? Сам я княжеского рода из племени хегайк[4] из окрестностей Анапы. Мой отец был богатейшим человеком, его знали и уважали все, кто жил пред Кавказским хребтом. Народ адыхов, издревле населявший кубанские земли, лет сорок назад сошел с ума. Всех князей и благородных мужей стал убивать, как шакалов. Абадзехи — самый подлый народ. Они не только изгнали князей, но и преследовали их на землях племен, принявших несчастных.

В тоне полковника звучала нескрываемая ярость. Его княжеское достоинство оскорбляли события недавнего прошлого. И боль от Гражданской войны среди черкесов в его сердце не утихла. Как и от нанесенных обид.

— Ныне правят старейшины из уорков, хотя князья у шапсугов и натухайцев еще сохраняют влияние. Конечно, когда в Турцию прибывают их посланцы, я оказываю им должные знаки внимания. Но для меня они все — пыль под ногами…

— Уважаемый Заноко! Есть ли какие-то политические партии, на которые делятся вожди? Как вообще они объединяются, чтобы бороться с общим врагом? — задал Спенсер очень важный вопрос.