ИГОРЬ ВЕЩИЙ. Чертежи для княжества (СИ) - Рассказов Алексей

Его размышления прервал торопливый, нервный топот ног по крутой лестнице башни. Это был один из молодых подручных Ратибора, парень по имени Лука, с широко раскрытыми, испуганными глазами.

— Ведающий! — выдохнул он, запыхавшись и хватая ртом воздух. — Там... к тебе... пришли...

— Успокойся, выдохни, — строго, но без злобы сказал Игорь, привыкая к тону командира. — Кто пришел?

Парень сглотнул, пытаясь перевести дух.

— Жрец... тот самый, с юга, Перунов, с которым у тебя были... разногласия у колодца. Помнишь? Он здесь. В городе. Стоит посреди площади и... требует тебя. Спрашивает Ингоря-ведающего.

Воздух вокруг Игоря как будто сгустился и похолодел, словно перед грозой. Он медленно, очень медленно повернулся от звездного неба к внутреннему пространству Гнезда, к темному пятну площади, которое он мог разглядеть внизу между крышами. Его лицо, всего мгновение назад бывшее отрешенным и задумчивым, стало каменным, все мускулы напряглись. Все старые враги возвращались, словно по какому-то зловещему сигналу. Хазарский воевода Авиях объявил охоту с юга. И вот теперь, с того же юга, пришел другой, не менее опасный враг — враг, чье оружие было не в стали клинка, а в слове, вере и в слепой ярости толпы.

Он посмотрел на гонца, и его взгляд был тяжел и спокоен.

— Один?

— Нет... — Лука снова сглотнул, — с ним несколько человек. Из его селения, что в лесу. Смотрят... зло. И народ уже сбегается, смотрят, шепчутся.

Игорь кивнул, ощущая знакомое холодное спокойствие, нисходившее на него в моменты кризиса. Он больше не удивлялся. Это была его новая, неприкрытая реальность. Реальность, в которой за каждую одержанную победу, за каждый шаг вперед приходилось платить новой, неожиданной угрозой. Политикой, религией, завистью.

— Хорошо, — тихо, но четко сказал он. — Иду.

Он спустился с башни, чтобы встретить лицом к лицу свое прошлое. И понять, в какую именно форму это прошлое решило воплотиться в его сложном, опасном и таком хрупком настоящем.

*** ******

Он пришел в Гнездо не как победитель, не как проситель, а как тень. Тонкий, высохший, облаченный в выцветшую черную рубаху, жрец по имени Стрибог (Игорь узнал его имя позже) появился на улицах города на рассвете, когда туман еще цеплялся за остроконечные крыши полуземлянок. Он ступал бесшумно, его кожаный посох не стучал по земле, а лишь мягко увязал в грязи. С ним были трое — двое молодых, туповатых детин с фанатичным блеском в глазах и старуха с лицом, похожим на сморщенное яблоко, чей взгляд, казалось, видел не людей, а только духов и знамения.

Они не пошли к Рёрику или Хергриру. Они растворились в славянских «концах», среди своих, как вода в сухой земле. И началась их работа. Тихая, ядовитая, как протекающая крыша, подтачивающая стропила изнутри.

Игорь впервые почувствовал неладное, когда зашел в кузницу к Булату. Воздух здесь, обычно наполненный гулом работы, звоном металла и бранью, был непривычно напряженным. Несколько ремесленников стояли в стороне, перешептываясь, и замолкали, едва завидев его. Булат сидел на наковальне, сжимая в своих могучих, покрытых ожогами руках обломок топорища, к которому все еще была прикручена стальная головка. Его лицо, обычно красное от жара, было землистым и мрачным.

— В чем дело? — спросил Игорь, подходя ближе. — Почему не работаете?

Булат молча протянул ему обломок. Срез был неровным, волокнистым, будто дерево не перерубили, а переломили с нечеловеческой силой.

— Сломалось. На заготовке дров. Еле успел отскочить, чуть не раскроил себе ногу.

— Брак, — пожал плечами Игорь, хотя внутри у него что-то екнуло. — Такое бывает. Пересушенная древесина, скрытый сучок. Перекуем.

— Третий за неделю, — угрюмо сказал Булат, не поднимая глаз. — И все — из новой стали, что по твоему, ведающий, способу варим. Та, что по-старому, в горне, держит. А эта... ломается. Будто кто сглаз на нее навел.

Игорь нахмурился, проводя пальцами по шершавому излому. Совпадение? Возможно. Но в его новом мире, где реальность постоянно проверяла его на прочность, совпадениям места не было. Это был первый, едва слышный шепоток, ползущий из темных углов.

Позже, когда он с Ратибором (тот уже мог передвигаться, хромая и опираясь на толстую дубовую палку) шел по главной улице, они стали свидетелями красноречивой сцены у колодца. Молодая женщина с ребенком на руках что-то горячо и испуганно доказывала соседке, понизив голос до страстного шепота:

— ...а Малуша сказывала, что с тех самых пор, как он свою железную башню поставил, молоко у коровы прокисло! С утра надой — к вечеру уже горькое! И дожди пошли не в срок, не к добру это! Это Перун гневается, что железо в землю-матушку вбивают, свято место оскверняют!

— Тише ты, дура, — озираясь по сторонам, шикала на нее соседка, но в ее собственных глазах читалось то же самое, липкое, беспокойство. — Мало ли что...

Ратибор, бледный от болезни и теперь еще и от накатившей злости, попытался было что-то крикнуть женщинам, но Игорь сжал ему плечо.

— Не стоит. Словами тут не поможешь. Ты только лишнее внимание привлечешь.

Слухи ползли, как зараза, поражая в первую очередь самых впечатлительных и суеверных. Они были разными, но суть сводилась к одному: все беды — от чужака-колдуна. Засуха сменилась ливнями? Гнев богов на осквернение земли. Сломался топор? Боги отвернулись от новой стали. Даже недавняя победа над хазарами трактовалась иначе, с ядовитой изощренностью: «Он нас от одних врагов спас, но навлек гнев старых богов! Теперь мы все умрем от мора или голода! Лучше уж хазарская дань, чем гнев Перуна!»

Игорь видел, как на него косятся не только старики, доживающие свой век у печек, но и некоторые молодые ремесленники, те, кто не работал с ним напрямую и не видел результата его трудов. Страх перед неведомым, перед гневом богов, был сильнее логики и благодарности за спасение. Этот страх был древним, как сами холмы, и Стрибог умело играл на его струнах.

Вершиной всего стало «знамение». На краю словенского конца, у старого, могучего дуба, которому поклонялись местные испокон веков, кто-то ночью привязал тушу дохлого ягненка. И на грубой коре дуба углем было начертано кривыми, поспешными буквами: «ЧУЖОЙ УЙДЕТ — ЖИЗНЬ ВЕРНЕТСЯ».

Когда Игорь, предупрежденный тем же Лукой, пришел туда, его уже ждала небольшая, но злобно настроенная толпа. Человек двадцать — в основном женщины, старики и несколько угрюмых парней. Во главе ее стоял Стрибог. Его тощая фигура казалась выше в лучах утреннего солнца, а черные глаза-угольки горели холодным торжеством.

— Видишь, осквернитель? — его голос был негромким, хриплым шепотом, но его слышали все в наступившей тишине. — Земля отторгает тебя. Духи рек и лесов не принимают твоего железа, твоих каменных яиц, что ты в ее чрево закапываешь. Уйди, пока не навлек на этих людей окончательную погибель. Унеси с собой свою дьявольскую мудрость!

Игорь стоял, чувствуя на себе десятки взглядов — от открытой ненависти до суеверного страха. Он видел, как даже некоторые из тех, кто недавно качал его на руках и славил как героя, теперь отводили глаза, не в силах противостоять древнему, первобытному ужасу. Он был героем, пока вел их к победе над видимым врагом. Но стоило появиться призраку голода, мора или неурожая, как герой легко превращался в козла отпущения, в громоотвод для божественного гнева.

Он не стал спорить с жрецом. Не стал доказывать, что ягненок мог умереть своей смертью от кокцидиоза, а надпись сделать любой невежественный пастух. Он знал — разум бессилен против веры, особенно против веры, замешанной на страхе. Он просто повернулся и молча пошел прочь, оставив Стрибога торжествовать перед его запуганной паствой.

Шепот старых богов, искусно направляемый жрецом, делал свое дело. Почва под ногами Игоря, еще недавно такая твердая и надежная после военной победы, начала превращаться в зыбкую, засасывающую трясину. И он понимал — это только начало. Стрибог не ограничится слухами и падалью на деревьях. Он пришел за своим реваншем, за возвращением утраченного влияния. И его оружие — вера и страх — было куда опаснее любого хазарского клинка.