Воин-Врач VII (СИ) - Дмитриев Олег

О Рязани я, что в своём, что в этом времени, знал только то, что там грибы с глазами. Ну и что там находилось гвардейское командное училище десантуры, истинных чудо-богатырей моего прошлого будущего. Со многими из его выпускников мне довелось общаться. К сожалению, в подавляющем большинстве — по работе. Но эти ребята, даже едва выжившие, искалеченные, чудом спасшиеся, оставались небесной пехотой. Ни стона, ни жалобы лишней себе не позволяли, шутили с медсёстрами, беспрекословно выполняли указания врачей. Павел Петрович, тот тайный «лейтенант», с которым мы время от времени говорили после операций, тоже был десантником. Сначала.

Город, защищённый валАми и частоколом, на берегу широкой и раздольной Оки наверняка величественно и красиво смотрелся летом. Сейчас же, среди белого поля город высился тёмной громадиной. Но только по здешним меркам. Народу, по Гнатовым и Ставровым сводкам, тут жило тысячи три с половиной или около того, втрое, почитай, меньше, чем в Полоцке. Причём в Полоцке до того, как Всеслав затеял первое расширение. Сейчас по данным переписи в стольном граде и ближних выселках проживало почти пятьдесят тысяч человек. И крупнее города не было ни на Руси, ни в Европе, даже Венеция, даже Рим проигрывали. Но оставался Царьград-Константинополь с населением, если не врали донесения, под три сотни тысяч человек.

Об этом мы со Всеславом переговаривались про себя, шагая по на удивление чистому двору ко княжьему терему. На высоком крыльце которого встречали гостей митрополит и лучшие, видимо, горожане и воины. Похоже, вовсе уж плох Давыд-то, раз не вышел даже на крылечко. И стоило мне только подумать, не успев даже до конца оформить эту мысль, как распахнулись двери наверху и вылетели девушка лет двадцати от силы и баба крепко за со́рок, очень разные. Девка была конопатая, рыжая, как кленовый лист по осени. Та, что постарше, была вроде бы черноволосой, если по бровям судить и по выбившимся из-под платка прядям, в которых и седина густая, кажется, виднелась. Но орали они, такие разные, одно и то же:

— Князь! Князь помирает!

Глава 17

Дорогой длинною

Митрополит подавился явно заготовленной торжественной речугой, когда Гнат сдвинул его, не восьми ли пудов весом, одной рукой, и мы трое с Варом за спиной взлетели на ступени. Ну, четверо то есть, если меня считать.

— Ведите, бегом! — рявкнул Всеслав на них. И голосистых только что, а теперь онемевших и бледных до синевы вестниц как ветром сдуло.

— Вар, набор с тобой? — на бегу по тёмным переходам бросил назад Чародей, следуя за Рысью. Тот понимал, куда бежать по незнакомому терему. Во-первых, архитектурных излишеств там не было, все постройки были примерно похожи одна на другую. В во-вторых, перед ним виляли два запыхавшихся уже навигатора.

— Да, княже, — а вот у Вара дыхание было ровным и спокойным, как и почти всегда.

В горницу, где было натоплено так, что хоть топор вешай, ввалились гурьбой. Девка осела на лавку справа у стенки, будто ноги не держали. Или не будто. Взрослая подлетела к высокому ложу, на котором метался в бреду русоволосый парень. Ему бы усы — вылитый был бы Роман Святославич, брат его старший, вот только недавно во Смоленске виденный. Или бороду, и весу прибавить втрое примерно — тогда на отца, князя Черниговского, тоже был бы похож. Но усов у парня не было. И отрастить их, как и ве́су набрать, шансов, кажется, тоже было очень мало.

— Гнат, окна пробей! Ладаном рази́т так, что и не учуять ничего, — бросил великий князь. И к концу фразы пузырь, что затягивал левое стрельчатое узкое окошко, вылетел наружу вместе с рамой, высаженный Рысьиным пинком.

— Слышь-ка, ладану не любит! — раздался из-за двери ошарашенный приглушённый голос.

— Лишних всех вон! Дверь закрыть. Тит, смотри там снаружи, — скомандовал Чародей вбежавшему как раз десятнику. Услышав, кажется, из-за хлопнувшей двери звук удара и вскрик.

— Рассказывай! — кивнул Всеслав тётке, что утирала пот с бледного лба парня и, кажется, шептала что-то ему на ухо. Хотя в том, что он это что-то слышал и понимал, я очень сомневался. — Как звать тебя?

— Него́дой кличут, батюшка великий князь, — дрожащим голосом отозвалась та. Показав сперва то, что определённой долей информации владела. А потом и вовсе порадовав. — Занедужил седмицу полную назад, на живот всё жаловался. Думали, с саней выпал да нутро-то и зашиб, да на то не похоже было: там тянуть должно́, да кровь может идти, что сверху, что снизу. У него крови не было, и боль, пока говорить-объяснять мог, резала, не тянула.

Я присмотрелся к Него́де повнимательнее. Очень толково, без суеты и почти без лишних сведений анамнез выдавала, с пониманием. И кивнул, чтоб продолжала, пока один из Ти́товых лил дезраствор на руки нам с Варом.

— Справа болит, внизу. На вдохе сильнее. Как шевелиться мог, ходить — каждый шаг, говорил, нутром чуял, сердешный, — у неё стояли слёзы в глазах. Так за деньги не служат.

— Ты кто ему? — уточнил я, подходя и скидывая с больного покрывало. Почти на сто процентов уверенный в диагнозе.

— Мамкой за ним ходила с малолетства, вот и сюда за ним с Чернигова поехала. Своих деток Бог не́ дал, один он мне свет в оконце, Давыдушка, — она прижала руку с лицу и, кажется, закусила ладонь, чтоб не зарыдать в голос.

— Всё ты хорошо сделала, Него́да, и сказала мне всё, что потребно было. Теперь не до разговоров, медлить нельзя. Хворь я из князя железом вынимать стану. Смотреть тебе на то нужды нет. Хочешь, выйди, хочешь — вон к той молодке сядь, пока она в себе ещё. Кто такая? — я говорил спокойно, пусть и не самые популярные и ожидаемые вещи. Поэтому перемежал их с чем-то простым и понятным, чтобы отвлечь чуть внимание от всяких неприятных слов. Вроде «вынимать хворь железом».

— Златка это, Баже́на, боярина княжьего дочка. Сирота теперь. Мать её при родах лет пять как Богу душу отдала, а Бажена-то той весной булгары стрелой убили за Муромом. Они с Давыдушкой с младенчества, почитай, не разлей вода.

Темноволосая подходила к рыжей, что рыдала в три ручья, но как-то бесшумно, даже не всхлипывая. Слёзы текли по щекам, но звуков не было. Видать, наплакалась за недолгую жизнь. И научилась тому, чтобы делать это молча, тихо, не пугая братишек-сестрёнок малых. А сама Него́да, дойдя и осев тяжко на лавку, обняв сироту за плечи, вдруг дёрнулась:

— Как — железом⁈ По живому⁈ — долго доходило. Зря вообще дошло́. Крепкая баба, держится, гляди-ка?

— Ну, по мёртвому-то толку никакого нет. Ни ему пользы, ни вам, — я уже не смотрел на неё, увидев самым краем глаза, как отгородили ложе и нас с Рысью и Варом от лавки плечистые фигуры Ти́товых. В холстинных накидках, что повынимали быстро из заплечных сумок. Такие теперь были у почти каждого нетопыря, мало ли, кому Боги доведут князю-батюшке помогать из-за Кромки кого-нибудь выводить? А ну как опять королева заморская попадётся? А то и королевна, незамужняя чтоб? Ну а чего? Вон, княжич-то, Глеб Всеславьевич, не княжну-королевну за себя берёт, а Одарку, простую девку с Киева. Значит, освободилась где-то и непростая.

Но додумать эту мысль мне не дали картинки Святовитова дара.

Да уж, снаряд-то, может, дважды в одну воронку и не падает. Но вот номера с горящим спиртом на ладони проходят. И аппендицит, как выяснялось, бывал не только у степных легендарных ханов.

Арконское «УЗИ» показало воспалённый червеобразный отросток, то, что я и ожидал увидеть после детальной истории болезни, заботливо собранной и так своевременно озвученной старой нянькой княжича Черниговского, а теперь князя Рязанского и Муромского.