Посол Господина Великого - Андрей Посняков

За столиком в углу, который только что заняла подвыпившая компания матросов, он отчетливо увидел знакомую одноглазую рожу!

Пират!

Злобный душегуб, сподвижник разбойничьего капитана Хорна ван Зельде! Что делает он здесь, в ганзейском порту? Наверняка что-то вынюхивает. Не слишком-то поздоровится вскоре кое-кому из этих матросов! Ишь, смеется, гад. Словно плевать хотел на все законы против пиратства. Ну, смейся, смейся… Ревельский палач уж как-нибудь сумеет сделать твою гримасу более угрюмой… ежели ты вдруг окажешься не очень разговорчивым, парень.

Выйдя из пивной, одноглазый пират оглянулся и вслед за матросами направился в гавань. Олег Иваныч чуть было не упустил его, засмотревшись на прыжки и ужимки уличных мимов. Хорошо, успел, обернулся… И, поправив болтающийся на поясе меч, бросился вслед.

Он настиг пирата уже за городскими воротами, на пологом склоне спускающегося вниз, к морю, холма, поросшего малиной и ежевикой. Место было довольно безлюдным — может быть, потому что шел дождь, а может, тут всегда так было. Это и к лучшему: лишние свидетели — делу помеха! Подумав так, Олег Иваныч усмехнулся. Надо же, бывший старший дознаватель, а как антизаконно рассуждает. То с контрабандистами гешефты затевает, то, вот как сейчас, пристает к мирному гражданину, чья вина еще не доказана никаким судом. Правда, еще не совсем чтобы пристал, но…

— Хэй, майн герр!

Резко обернувшись на крик, одноглазый увидел прямо перед собой качающееся острие закаленной стали.

Ан гард! Эт ву прэ? Ах, сабельку вытащил? Ну, тогда — алле!

Пират не очень-то хорошо владел своей саблей — все его рубящие удары — других он, похоже, не знал — сопровождались жуткой руганью и носили скорей устрашающий характер. В первые секунды схватки он и не догадывался, с кем пришлось сражаться… а когда догадался — было уже поздно. Олег Иваныч даже не стал тратить время на излюбленные обманные финты, уклонения, выпады. Была нужда, с этаким-то соперником! Ткнул наугад влево, потом якобы раскрылся и, дождавшись, пока самонадеянный московит начнет атаку с длинного выпада в грудь, круговым движением обвел его саблю и уже собрался нанести сильный удар вдоль клинка противника…

Однако пират не стал того дожидаться, а, бросив саблю, пустился наутек.

На бегу что-то выкрикнул по-немецки, быстро выхватив из-за голенища сапога длинный узкий кинжал. Ах, гад… Раз не получилось саблей, решил кинжалом? Остановившись, одноглазый быстрым отточенным движением с неожиданной силой бросил острое лезвие…

Олег Иваныч чуть дернул кончиком меча, и кинжал бандита с обиженным звоном воткнулся в растущее рядом дерево.

Обескураженный пират развернулся, снова намереваясь дать деру. Олег Иваныч предвидел такой поворот событий, поэтому не стал дожидаться, пока одноглазый наберет скорость, а, как только тот повернулся, с силой пнул его под коленку. Тот с воплем повалился на траву, по которой тут же принялся кататься — до тех пор, пока не почувствовал своей шеей острый холод металла.

— Гут, — усмехнулся Олег Иваныч, мучительно пытаясь вспомнить, как там по-немецки: «Вставай, иди!»

Впрочем, разбойник и так догадался, что от него хотят. Медленно, не делая резких движений, встал. Повернулся, повинуясь знаку. Олег Иваныч ловко — сказывался приобретенный в Новгороде опыт — спеленал ему руки ремнем, придерживавшим плащ. Плащ после этой процедуры пришлось нести на руке, что было не очень-то приятно в дождь, да зато спокойно! С эдаким-то фруктом ушки следовало держать на макушке.

Плененный не молчал, оглядывался, что-то выпытывал у Олега Иваныча по-немецки. Что — пес его знает. Потом вдруг присмотрелся, вздрогнул… Олег Иваныч чуть было не налетел на него, сплюнул:

— Ну, чего встал, дядя?

И тут вдруг одноглазый пират улыбнулся ему во весь свой щербатый рот, словно родному.

— Я ведь узнал тебя, господине, — по-русски ответил он. — С острова ты бежал, от шишей. Те думали — сгинул!

— Да ты русский?! — обрадованно воскликнул Олег Иваныч. Обрадованно — это потому, что теперь отпадала всякая необходимость в посреднике, на роль которого он собирался пригласить Томаса или, на худой конец, Еленку.

— Садись-ка на камень. Поговорим. Что узнать хочу — ведаешь?

— Ни сном, ни духом, господине.

Примостившись на округлом валуне, пират с готовностью воззрился на своего пленителя. Его единственный глаз светился фальшивой радостью. Сидеть разбойнику было неудобно, все время ерзал — пытаясь удержаться на камне, а встать ему дозволено не было. Потому — ерзал…

Олег-то Иваныч не зря присмотрел по пути такой камешек, неудобный. У них, в РОВД, тоже такие стулья были — полуразваленные. Сядешь — и не знаешь, усидишь ли. Один раз на пол завалилась теща начальника, будучи приглашенной свидетельницей по одному пустяковому делу. Прибежавший после ее ухода начальник, кипевший праведным гневом, задал один вопрос: почему до сих пор не починены стулья? На что и получил ответ от капитана Кольки Вострикова. А ответ такой: находясь в данном кабинете, подозреваемый должен думать не о том, как половчее ответить на вопрос дознавателя, а о том только, как бы со стула на пол не сверзиться! Потому — ремонт стульев в кабинете — прямая подмога преступникам. Ловко ответил, стервец. Начальник не знал, что и молвить. Рот открывал только как рыба. А Олег Иванычу слова Колькины вона когда сгодились.

Потому и ерзал сейчас одноглазый на камушке. Ерзай, ерзай, собачий хвост!

— Говори, что про убежавших слышал? Поди, погоня была?

— Да ничегошеньки не знаю, господине. Аз грешный сюды, в Ревель-от, ране ишо был послан, Богоматерью клянусь, Тихвинской!

— Не погань языком своим святое имя, иначе враз головенку отрежу! — Олег Иваныч замахнулся мечом, и шильник испуганно вжал голову в плечи.

— Точно не знаешь?

— Да клянусь…

— Ну, тогда не надобен ты мне боле, — Олег Иваныч недобро усмехнулся. — Сдам я тебя городским властям, пущай башку рубят — про законы супротив пиратов, небось, слыхал?

Одноглазый пал на колени:

— Не губи, боярин! Может, еще пригожусь!

— За каким хреном? Вставай давай, а то прямо здесь прикончу. У, пиратская морда!

— Не торопись, князь, — пойманный неожиданно успокоился и вперился в Олега Иваныча единственным глазом. — Я ведь и еще кой-что знаю. Для ревельского рата бесполезное, а вот для тебя… О Софье-боярыне сказать ли?

Софья? Олегу Иванычу показалось, что он ослышался. Ну откуда эта пиратская морда… хотя…

— Говори, собака! — Олег вытащил меч.

— Остынь, остынь, боярин. Все скажу, все. Только слово сперва дай.

— Какое еще тебе слово?

— Что отпустишь, когда все, как на духу, поведаю.

— А если палача позову?

— Кат? Так те мои слова кату без надобности, а с перепугу мало ль что наболтать можно. Так получу слово?

— Ладно. — Олег Иваныч махнул рукой, лень ему было как следует пытать эдакого морального урода. — Считай, получил.

Дождь шел все сильнее, все чаще стучали по траве капли, за камнем собралась уже изрядная лужа. Олег Иваныч не обращал внимания на дождь, даже плащ не накинул на плечи, так и держал в руке, ибо одноглазый поведал такое…

Во-первых, боярыню Софью пиратам заказал Ставр. Через их посредников в Нарве. Ну, об этом Олег Иваныч и без него давно догадался. Спутников Софьи приказано было убить, то, что они все-таки остались живы, — целиком на совести пиратского вожака, голландца Хорна ван Зельде, имевшего на новгородцев свои виды явно коммерческого характера. Что делалось после побега пленников — одноглазый, похоже, и вправду не знал. Зато знал другое! Вернее — другого. Ушкуйника Олексу, за слова о котором многое бы дали и сам Ставр, и софейский владыка Феофил, и бывший ключник Пимен. По словам одноглазого, отыскал-таки Олекса место, где чеканят фальшивые деньги. Вызнал — и кто чеканит, и зачем. За что и поплатился жизнью. Это — во-вторых… Ну, а в-третьих… В-третьих — наконец-то признал одноглазого Олег Иваныч, недаром тот таким знакомым казался. Вот как только заговорил про Олексу да про Обонежье, так и признал! Вспомнилась распятая на бревне тихвинская проститутка Тонька-Зараза — неплохая, по сути, девка — зверски убитая, с отрезанным языком… за то, что болтала лишнее о банде Тимохи Рыси. Вспомнилась и корчма на окраине Тихвинского посада. И ее одноглазый хозяин…

— Кривой Спиридон! — ахнул Олег Иваныч. — Вот уж, поистине, неисповедимы пути Господни! Как же ты тут оказался, пес? Говори, коль уж начал.

— Слово-то помнишь, боярин?

— Не забыл, не забыл, не сомневайся.

А оказался в здешних краях Спиридон не просто так. Бежал, в колдовстве обвиненный. Серьезнейшее, по тем временам, дело, даже на Ставрову заступу надежды не было. Хотя… Может, к тому делу Ставр-то и приложил руку — слишком уж много знал одноглазый корчемщик. Поступить так — вполне в духе Ставра, вполне… В общем, видала одна баба, будто летала над Тихвинским посадом корова — ревела, аки медведь, а полетав — на двор Спиридона спустилась. Еще и зелье у Кривого нашли, и письмена ведовские. Как ни божился он, что зелье-то — для крепости винной, а письмена — долговые расписки, не поверили. Схватили владычным именем да кинули в поруб. Там же, на посаде Тихвинском. Да вот цепь-то ржавой оказалась. Придушил Спиридон стражника — да ноги в руки. Леса окрестные знал — не раз с кистенем по большой Кузьминской дорожке хаживал. Только на сей раз туда не подался — опасался Ставровых. В Новгород пробрался, да на лодью, матросом. Как раз к сентябрю дело было. На последнюю навигацию успел. По пути пираты встретились. Хорн ван Зельде. Купцы шведские, чья лодья была, биться не решились, восемь частей товара отдали, да были отпущены с честью. Часть команды с пиратами порешила остаться — те еще были людишки, матросы-то — с ними и Кривой Спиридон. За зиму малехо насобачился по-немецки шпрехать, умом да хитростью авторитет себе создал. Вот и был в Ревель на разведку заслан. Тут и словил его Олег Иваныч! Спросил, как выслушал: