Побег из волчьей пасти (СИ) - Greko

Спенсер поморщился:

— Двух мнений быть не может: в смерти вождя виноват Засс. Болотоко ехал к нему на встречу.

— Эдмонд! Не стоит судить Засса по европейским меркам. Черкесы его уважают.

Спенсер отмахнулся.

— Ты ничего не понимаешь в порочности человеческой натуры. Это человек, помешавшийся от жадности. Он отрубленные головы продает в Берлинский анатомический театр!

Наша песня хороша, начинай сначала. Тяготясь этим разговором, я перевел его на тему черкесского кодекса чести. Оказалось, Эдмонд про него наслышан. И имеет собственную оригинальную точку зрения.

— Безусловно, черкесы сохранили значительное количество рыцарских обычаев и манер. Но соединили их с традициями Востока и со своей природной горской простотой. Что же до их представлений о чести, народам Европы можно было бы у них поучиться. Почему-то цивилизация не искоренила жестокость, но придала ей новый импульс. Бесчестье стало модным!

Интересно, с чего он так раздухарился? Сколько знаю Эдмонда, сколько с ним вместе пережито, но никак не разберу, где он настоящий. В нем словно живут два человека. То ли это от того, что он англичанин. Неслучайно, историю про доктора Джекила и мистера Хайда породил британский ум. То ли эта двойственность есть продукт совмещения двух профессий — ученого-исследователя и разведчика.

Не знаю, какой из Спенсера ученый, но стоит признать: он дотошен, горит энтузиазмом, хотя и несколько поверхностен, ибо не имеет продуманной программы исследований. Не мне судить о состоянии современной науки, но Спенсер производит впечатление человека, лишь пытающегося выглядеть серьезным ученым, при этом застрявшим в прошлом веке. Этакий энциклопедист, которого интересует все подряд — от флоры и фауны Кавказа до лекарских практик черкесов и их свадебных обрядов. Бумаги извел уже целую пачку. Пишет украдкой, чтоб не повторилась впредь история второго дня нашего пребывания в горах. Рисунков понаделал немало. Рисовальщик он, кстати, неплохой. Уйма талантов в этом человеке!

Что же касается Спенсера-разведчика, мне непонятно главное: как при такой профессии, он остается в первую очередь политиком, а не собирателем точной информации? Посмотрел я несколько его заметок и даже готовых «писем», которые будут включены в книгу. Там такой бред! Сплошь очернение всего, что делает Россия на Кавказе! И серьезная недооценка ее потенциала. Почитают Спенсера в Лондоне и решат: подумаешь, Россия… Еще немного — и черкесы ей гол забьют и вылетит она с треском из плей-офф.

Как можно шпиону выдавать желаемое за действительное? И как сможет лорд Палмерстон принимать решения на основании искаженной картины, нарисованной подобными горе-аналитиками? Или подобное — норма для британского политического истеблишмента? Решено! Если благополучно вернемся в Турцию, напишу собственную записку на имя главы правительства. Постараюсь объяснить, что, благодаря своим агентам, Кабинет его величества видит не дальше собственного носа. Быть может, на берегах Темзы задумаются о последствиях. Остается придумать, с кем передать письмо в Лондон.

Все эти мысли пришли мне в голову, пока я трясся на лошади, пялясь в спину Эдмонда. Мы двигались в сторону Анапы в сопровождении небольшого эскорта. В окрестностях бывшей турецкой крепости шли активные военные действия. Горцы, как разъяренный пчелиный рой, слетались в тот район, чтобы отомстить русским за разорение края между Анапой и бухтой Цемес. Летняя экспедиция генерала Вельяминова не прошла бесследно и все еще продолжалась. Не прекращались бесконечные военные стычки. Борьба шла с переменным успехом.

Не меньшую опасность представляли кубанские топи. Мы уткнулись в них, проехав десяток километров вдоль Афибса, как черкесы называли реку Кара Кубань. Приятной прогулки вдоль берега реки не вышло. Пересекли вброд несколько речек, впадающих в большую Кубань, и увидели плавни. Гигантское заболоченное пространство, спрятанное под трехметровыми камышами и уходящее вдаль до азовских лиманов. Тысячи батальонов лягушек и несметные стаи перелетных птиц. Мириады насекомых, для которых здесь раздолье. И огромные кабаны!

— Зимой мы охотимся на них с собаками и копьями, — похвастался один из наших сопровождающих.

— Надеюсь, в холода вы не страдаете от этих тварей, — раздраженно ввернул Спенсер, обмахиваясь сорванной веткой от атаковавших его комаров. — Эти москиты вызывают лихорадку. Здесь, наверное, самое нездоровое место на земном шаре. Как только выживают русские гарнизоны? Мрут как мухи, заливая водкой свое горе…

— Эдмонд! — не выдержал я. — Твое маниакальное желание представить русских беспробудными пьяницами, по меньшей мере, смешно звучит в устах англичанина!

— Отчего же?

— Так ведь на твоей родине пьют по-черному! Ради бесплатного рома люди вербуются на флот и в армию. Подумать только, человек только из-за возможности бухнуть готов болтаться месяцами в море на хрупкой скорлупке, где его отделяет от смертельной опасности лишь тонкие деревянные доски!

— С этим не поспоришь, — согласился Спенсер. — Но с каких пор ты заделался в адвокаты русских?

— Я не за русских. Я — за справедливость. Лишь греку позволительно подобное осуждение!

— Ааа… Ты намекаешь на привычку древних пить разбавленное вино?

— Именно! И замечу, неверно представление о том, что вино разбавлялось наполовину. Участники застолья определяли пропорцию в зависимости от сложности темы предстоявшей беседы. И если обсуждались вопросы философии или математики, то вино разбавлялось еще сильнее.

— В таком случае, мой друг, напомню тебе проводы в Ялте. Твои новые друзья-греки давно позабыли традицию разбавлять вино! Все это осталось, увы, уделом древних. Мир спивается!

«Не только спивается, — подумал я, но вслух не произнес. — Но и подсаживается на наркотики. А ведь это вы, англичане, стояли у истоков современного наркотрафика. Именно вы, не имея возможности достать столько серебра, чтобы хватило на закупку у Китая чая, ради своей прибыли и „файв-о-клока“ подсадили китайцев на привозной опиум. Глядя на ваши забавы, Пабло Эскобар нервно курит за углом!»

— Тихо! Тихо! — зашептал вдруг Натан, увидев предостерегающий знак, который подал рукой один из членов нашего эскорта.

Черкес куда-то показывал своим луком: сперва на топкую грязь, притворявшуюся берегом, потом на еле заметные проломы в стене тростника. Все сопровождавшие нас воины — два натухайца и один шапсуг — немедленно вооружились. Прислушались. За шумом от осеннего птичьего базара вряд ли что-то можно было услышать.

Кто-то или что-то спугнуло большую стаю бакланов. Они, громко хлопая крыльями по воде, дружно взлетели над тростником и понеслись на запад, в сторону лиманов.

Баклан — птица пугливая, взлетает при первых признаках опасности. Не зря черкесы насторожились. Я потянул из седельной кобуры револьвер. Спенсер снял с плеча свой штуцер и быстро зарядил.

— Кабан? — тихо спросил он Натана.

— Нет. Похоже, казаки!

— Что они здесь забыли?

— Кто же знает? Может, за лесом приплыли. А, может, в набег за скотом. Любят они это дело.

В десяти-пятнадцати метрах от стены камыша послышался шум из густых зарослей кустарника, начинавшегося сразу у кромки леса и плавными волнами взбиравшегося на горный отрог. Что-то явно волочили по земле. Кусты раздвинулись. На наших глазах оттуда задом выбрался покрасневший от натуги полуголый мужик, весь облепленный комарами. Он тащил за собой дубовое бревно, в которое был воткнут топор.

Я собрался криком его предупредить. Но он и сам был не промах. Оглянулся. Увидел нашу группу. Вырвал из бревна топор и отступил в кусты, чтобы не дать конному зайти себе за спину.

Черкесы долго не раздумывали. Две стрелы ударили в тело казака. Он громко закричал и, устояв на ногах, отступил еще дальше в лес. Из плавней ему ответили. Черкесы растерялись, не зная, что предпринять.

Шапсуг громко прошептал мне:

— Урум, не стреляй!

Я уже понимал под сотню адыгских слов и в переводе такого простого приказа не нуждался. Повторил его для Спенсера. Он осторожно водил дулом от казака к плавням.