Воин-Врач VII (СИ) - Дмитриев Олег

Бабы, вызвавшие бы у доброй половины дружины приступ тахикардии, сперва завизжали, потом побежали куда-то по кухне, как отара овец. Ладные, пухлые, мягкие, да в одних нижних рубахах по случаю хорошей погоды и вечного жа́ра от печей, они были похожи на летние облака, кучевые.

— Цыц, бабы! Ну-ка замерли! — выручил Вар, сориентировавшийся быстрее.

Я нашёл глазами Маланью, бывшую теперь старшей по кухне, и объяснил, чего мне понадобилось в её вотчине в такую рань. Она всплеснула руками и метнулась куда-то глубже, где от пара с дымом особо ничего и видно не было.

Вар одобрительно хмыкнул. Резкое движение руками привело к занимательным колебательным движениям в верхней части главной поварихи, а резкий разворот показал, что колебания те, вполне себе гармонические, как учил старик Рихтер, распространялись по всей окружающей поверхности.

Но долго думать, мне про физику, Вару тоже о чем-то интересном, не пришлось. Плошка с черникой и крынка молока появились быстро.

— Мытая? — строго спросил я для порядку.

— Мытая, батюшка-князь! Кипятком зашпа́рила ещё. И молочко утреннее сцеженное да гретое, как ты учил! — отчиталась статная баба, тараща на меня огромные синие глаза.

— Добро. К обеду успеваете ли? — уже на выходе уточнил я.

— Всё готово будет! Всё успеем! Не подведём! — вразнобой загомонили вслед кухонные пышные ангелы в исподнем.

Домна чернике с молоком обрадовалась аж до слёз. Рассказала, как старый прадед чуть ли не одним этим любимым с детства лакомством удержал её тогда с этой стороны Кромки. Где и брал только, не сезон, вроде, был? Ну, у волхвов наверняка свои каналы и своя логистика. Вон, Стоислав тоже и брусникой мочёной угощал, и огурчиками солёными, да такими вкусными и хрусткими, что великий князь, наплевав на опаску и ложную скромность, попросил продать способ приготовления такой красоты. Старший над Старшими хмыкнул и пообещал, что к возвращению в Полоцк будет ждать его кадушка с такими же точно. Я тогда, помню, подумал ещё, что с самого детства подозревал древнее колдовство в мамином рецепте. Её огурчики, на дубовом, вишнёвом и черносмородиновом листе, с хреном, укропом и чесночком, на вкус были точь-в-точь такие же, как встреченные в глубине веков.

Шов был отличный, жалоб от Домны я не дождался, даже строго их потребовав. Ноющие ощущения и дискомфорт за жалобы принимать было нельзя — так, констатация фактов, нормальное послеоперационное самочувствие. А вот то, что поведала она о том, что снаружи и внутри вроде как чесаться начинало, меня удивило. До неё никто о таком не говорил. А эти ощущения говорили о регенерации тканей, о том, что рана подживала, да снова неожиданно быстро. Правда, те, кого доводилось резать и шить до неё, и в себя приходили значительно позже. Или имели много другого, о чём стоило рассказать Чародею. Или русским не владели. Или всё вместе, как Ингеборга Финнсдоттир недавно.

Оставив зав столовой отдыхать и наслаждаться любимым десертом, строго-настрого запретив не то, что вставать, а вообще шевелиться, и настропалив медсестёр из старух и сирот, чтоб глядели внимательно, пошёл и сам завтракать.

Гнат, набивавший в бороду продовольствие, будто впрок, только махнул и кивнул с полным ртом. Откуда выпал кусок мяса, пойманный на лету́ и возвращённый обратно. Нетопыри — народ такой, своего не упускают, двигаются всегда чётко и неуловимо быстро. И пожрать большие мастера́.

— Готово всё? — наседая на омлет с грудинкой, спросил Всеслав.

В этом времени так не готовили, это я научил. И «княжья болтунья» прочно и быстро вошла в обиход. А когда Домна придумала кроме молока добавлять в неё крепкий куриный бульон, стала только лучше.

— Угу, — Рысь запрокидывал голову и клацал зубами хищно, по-волчьи, пытаясь быстрее прожевать и проглотить. Рогволд, Леся и Дарёна смотрели на него весело. — Ромка подходит уже. Сейчас поруба́ем и отправимся. Как язык Новгородский голос подаст — отец Иван на крылечко выйдет. Там и мы подтянемся.

Новгородским Языком звали главный колокол Софии Полоцкой, тот самый, который мы честно конфисковали с собора на Ильмень-озере. При всем своём большом весе и размере пел он как-то удивительно переливчато и разноголосо, резонируя на все лады. Как все новгородцы, наверное, общительный был.

— Ве́рхом, ни́зом? — уточнил Всеслав. Про то, как отправится княжья чета на площадь: тайным ходом или открыто.

— Поверху пройдём, — отмахнулся Гнат, — ещё девчатам подолы пачкать погреба́ми.

Шутил, наверное. Мощёные каменными плитами коридоры подземелий всегда были чистыми, будто только что выметенными. Везде, где была или бывала княжья дружина, царили чистота и порядок. Так исстари повелось, от пращура Рогволда Достославного, говорят. Не терпел он ни в чём бардака.

— Добро. А Глеб где?

— Умчался Одарку встречать, — улыбнулась Дарёна. — Прощения просил, что не дождался тебя. Но я отпустила, Всеславушка. На него глядеть мо́чи не было, аж у само́й пятки гореть начинали, да на при́стани тянуло.

— Пятки? — удивился было по-военному прямой Гнат, но напоролся на тяжёлый взгляд князя и мысль о том, что именно горело и зудело у княжича, развивать не стал.

— Даже лучше, все вместе выйдут на площадь со взвоза, удобнее, — кивнул Чародей. — Кондратовы рукодельники всё успели? Что говорят?

— Говорят: в лучшем виде сладили. Просят позволения ту задумку в работу взять, больно уж интересная вышла, — ответил воевода.

— Это пусть с Глебом после обсудят, — отмахнулся великий князь, — он им живо весь интерес сперва оценит, а потом и вовсе отобьёт. Сам Кондрат где?

— От Витеня ве́сти пришли: вернулся от норвегов, как раз к отплытию этих наших, как ты говоришь, чемоданов и поспел. Немножко совсем разминулись с ним в Юрьеве, — сообщил Гнат. И замолчал, повинуясь знаку друга.

Да, вид тяжело переваливавшихся десяти корабликов с грузом тяжким, но скучным, одинаковым, навёл меня на воспоминания о военных и послевоенных вокзалах и полустанках, по которым катились тележки и брели люди, навьюченные мешками, узлами и чемоданами. Были тогда в ходу́ такие, фибровыми назывались. А после, когда из побеждённой Германии потянулись победители, на перронах стало и вовсе не протолкнуться. Но об этом караване, что поднимался по Двине следом за нами, пока решено было молчать. И Рысь об этом помнил, если не увлекался.

— Хорошо. Давайте, красавицы, наряжайтесь да сыно́в приоденьте. Надо, чтоб во всей красе мы народу показались нынче. А то перестанет меня в походы пускать, по́ миру пойдём, — пошутил Всеслав.

Семья поднялась, поклонилась ему, даже Рогволд склонил голову важно, по-взрослому. И ушла выполнять поставленную задачу. А вот то, как хитро переглянулись жена с дочерью, князь вряд ли успел бы приметить, если бы не лишняя пара глаз. Моя.

— Никак задумали чего? — кивнул на дверь он.

— Знать не знаю, слыхом не слыхивал, ви́дом… — начал было Гнат, но снова перегнул с экспрессией. — Чёрт ты глазастый и колдун, вот что я тебе скажу! От тебя тайны хранить — последнее дело! А эти, как их… супризы тебе готовить — и того хуже! — буркнул Рысь, косясь на друга недовольно.

— Я сюрпризы не очень люблю, друже. Только если друг мой лучший, первенца крёстный, старший над дружиной и герой, каких мало, мне не скажет, что про все те задумки знает, и в них беды не видит ни семье, ни детям, — проговорил неторопливо Чародей, глядя, как расплывается довольная улыбка на лице воеводы. Доброе слово и кошке приятно, а уж Рыси-то тем более.

— Нет, там точно беды не будет, — успокоил он уверенно. — Только если люд Полоцкий вас ещё сильнее любить да уважать станет, но это вряд ли. Больше-то, вроде как, и некуда уже.

Первые удары ко́локола мы с сотниками и частью мастеров слушали уже стоя на подворье. Все чистые, торжественные и нарядные — куда деваться. Вар переминался с ноги на ногу в остро модных красных сапогах, под цвет короткой курточки из алого бархата, что подарил ему в Аннарю́се Рауль, оказавшийся неожиданным стилягой. Наверное, тяга к ярким шмоткам у франков была в крови́ с каменного века. Привычные здешние сви́тки были длиной по колено, вроде пальто или плащей моего времени. Подарок был значительно короче, Рысь назвал его забавным словом «кургу́зый», но, кажется, из зависти. Нашитые золотые и серебряные пряжки-брошки и застёжки-пуговицы внушительного размера в сочетании с сапогами были по местным меркам неотразимым богатством и роскошью. Я подумал, что стоило бы, наверное, ограничить увлечения заморским барахлом, чтоб не вышло, как в мои годы, когда за светлый плащ люди были готовы ходить под «восемьдесят восьмой» статьёй, а очки «как у Кобры» один модник из советников в Кабуле чуть не сменял у дуканщика на табельное оружие. Пусть они в нашем ходят, в конце концов! Всеслав только хмыкнул, представив франков, тех, что были на встрече в коротких штанишках, в волчьих и медвежьих шубах и высоких бобровых шапках, взяв образы снова из моей памяти.