Ронин - Игорь Денисенко

— Здравия желаю ваше превосходительство!

— А? Вот и наш геройский поручик.

Воронцов поднялся и я убедился, что внук на него очень похож. Высок статен. С открытым лицом и густым слегка волнистым волосом. Только Георгий блондин а дедушка его, Михаил Семенович оказался брюнет.

— Хочу поздравить вас поручик. Я написал представление. Думаю вам пожалуют орден.

— Нет, — покачал я головой, — Мне не дадут ни Георгия, ни Андрея Первозванного, а вот Анненскую наградную шашку за храбрость пожалуют.

— Да вы у нас пророк, — улыбнулся граф, — Может ещё что предречете?

Граф был настроен шутливо и оптимистично, хотя сегодняшняя баталия показала, что приближающееся генеральное сражение легким не будет.

— Охотно ваше сиятельство, — я без приглашения присел на раскладной походный стул. Устал просто.

— В генеральном сражении вы будите ранены, а князь Багратион ранен смертельно. То, что останется от 2ой армии возглавит генерал Дохтуров.

— Да что вы такое говорите поручик? — изумился Воронцов, — Вы бредите?

— А вам ваше превосходительство будет дарован титул сиятельного князя, — продолжил я не обращая внимание на недоумение графа, — Говорю я это все лишь затем, чтоб попросить вас наградную шашку мою придержать у себя и завещать своему младшему сыну. А тот пусть передаст её своему младшему.

— Смирнов! — крикнул генерал одного из адъютантов, прерывая мои излияния, — Отведите поручика в лазарет у него жар!

Я вышел и пошел на перевязку в сопровождении Смирнова. Он сочувственно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Рана моя действительно воспалилась. Появилось такое ощущение, что сердце бьётся не в груди а в плече. Пуля вырвала изрядный кусок мяса с кожей. Или мне это только казалось? Сухонький доктор с тонкими гибкими пальцами туго перебинтовал мою рану и биение в плече усилилось. А сколько раненых лежало вокруг. Кто-то стонал, кто-то бредил. Некоторые уже не подавали признаков жизни. Может, уснули, а может быть уснули навсегда. На одной из телег с ранеными я увидел поручика Денисова. Того самого, юношу. Он был в беспамятстве. Правой ноги не было до колена. А ведь он так любил балы.

— А вот и наш Ронин, — произнес Семенов. Он сидел у костра привалившись к лафету единорога.

— А скажите поручик, где это вы так шашкой научились махать? Солдаты от вас просто в восторге. Говорят головы рубили словно…Э…,- Семенов был пьян и сравнения подобрать затруднялся.

— Далеко. От сюда не видно.

— Да не слушайте его, — отмахнулся Фигнер, указывая на Семенова, — присаживайтесь. Нас тут Измайловцы бужениной угостили. Отменное мясо!

Хоть я и поужинал, но от мяса никогда не отказывался. Тем более, что в походном меню его не было. Щи, каша и стакан вина — такие вот разносолы.

— А где Воронин? — спросил я, опускаясь рядом с Фигнером на бревно у костра.

— Нет больше Воронина. Застрелен наповал, — отозвался Семенов, — зато геройский наш штабс-капитан с ранением переведен в резерв.

Семенов фыркнул с презрением. Я кивнул. Нечто подобное я и ожидал. Там где пахло смертью такие люди как Бургомистров долго не задерживались.

— Игорь Николаевич, а позвольте на вашу шашку взглянуть. Честно говоря такого оружия видеть не приходилось? — спросил Фигнер. И я по его взгляду понял, что он тоже выпил больше обычного. А может и нет. Когда человек сильно устал, его может и от пары глотков развести.

— Только пальцем не щупайте, — протянул я клинок рукояткой к капитану. Тот взял аккуратно, разглядывая хамон. Не удержавшись коснулся пальцем и на пальце сразу выступила кровь.

— Удивительно! — воскликнул он придя в восторг, — Если б я не видел сам как вы с ним поработали, ни за что бы не поверил, что он был в сражении. Такая заточка, а ни единого скола, ни одной зазубрины!

— А дайте мне подержать?

Пошатываясь Семенов потянулся к нам. И я почти вырвал меч из рук капитана и вложил его в ножны.

— Извините Семенов, но спички детям не игрушка.

— Вот даз эт мин?

— Завтра. Завтра посмотрите. Будет день посмотрите. Давайте спать господа.

Фигнер кивнул но остался на месте.

— Владимир Германович у меня к вам будет просьба. Теперь вы мой командир?

— Да оставьте вы эти условности, — поморщился Фигнер, — Командир я в строю, а у костра мы все товарищи.

— Не дадите ли вы мне завтра своего коня? Мне нужно отлучиться по важному делу.

— А если сражение?

— Сражения завтра не будет.

Раннее утро 25 Августа было полно хлопот. Старший унтер-офицер Верещагин с рваной раной на щеке вышагивал между строя проверяя амуницию гренадеров и их физическое состояние. Я велел ему отобрать с десяток не раненых для вырубки леса и заготовки кольев. Рослые бойцы. Как один. Меня бы рядовым не взяли, чтоб строй не портить. Чуть-чуть но не дотягивал я до гренадера. А для поручика простительно. Убедившись, что моё указание выполняется я вцепился в седло и перекинув ногу воссел на гнедом жеребце Фигнера. Жеребец прядал ушами и косился. Видимо подспудно сомневаясь в моих кавалерийских способностях. Ну, да лиха беда начало. Осторожно коснулся пятками боков Цыгана и мы легкой рысью потрусили из лагеря. Путь мой пролегал мимо резерва. Мне нужно было перейти вброд или переплыть речку Стонец. Перейти через новую Смоленскую дорогу а там и войско Донское, а за ним Масловские флеши расположились. День выдался тихий и безветренный. Яркое солнышко время от времени закрывало набежавшее облачко. Но в целом солнце грело. Грело не смотря на близкую осень. Грело всех без разбору и правых и виноватых. И солнцу было всё равно кто мы, что мы. Оно любило всех одинаково. Каждую тварь живую на земле. Каждое дерево и каждую травинку на нашей грешной Земле. Под размеренную рысь Цыгана меня разморило. А окружающая тишина и бесхитростная красота природы настраивала на лирический лад.

Может вот так первобытные люди смотрели на солнце и придумали себе Бога, который любит всё сущее без оглядки. Потому, что все мы творения его и дети. Дети подчас глупые и неразумные. Но отцу нашему небесному всё равно. Потому, что Бог этот и есть сама Любовь всеобъемлющая и всепоглощающая. Ярило — всплыло в памяти имя древнего дохристианского бога.

— Атаман никого не принимает, — безапелляционно заявил казак в широких синих шароварах с красными лампасами, перегородивший мне дорогу. Выглядел он серьезно до нельзя. Шапка из овчины надвинутая по самый лоб была повыше моего кивера. Ноздри его раздувались, что даже серьга в ухе шевелилась. Серьгу в ухе носили как я помнил то ли единственные сыновья в семье, то ли самые младшие. Но при атаке их ставили в последний ряд, берегли. Сами себя они берегли вряд ли. Этот вот мой оппонент скорее голову сложит, чем допустит чужака к атаману.