Тени у порога - Дмитрий Поляшенко

Лядов иногда забывал, что между ним и межпланетной пустотой слой стекла. После ежедневных сеансов многочасовых тестов, исследований, анализов, моделирования, собеседований простых и перекрестных, гипноза ретроспективного и предиктного и, разумеется, ментоскопирования, он часто сиживал в галерее, приходя в себя.

Здесь всегда было темно и по-особому спокойно. На гладких поверхностях отражались звезды. Заканчивалась третья неделя после ухода с Камеи, но звездочка Земли, став ближе, и даже иногда — видимой, оставалась такой же недостижимой. На Камее в этом смысле было легче: где Земля — неизвестно. За свалившимися на голову передрягами пропадал страх ее потерять, сил и мыслей хватало лишь на то, чтобы оставаться в живых. Сейчас же ему хотелось на Землю сильнее, чем когда-то убежать с нее. Но Лядов мог лишь смотреть в громадное черное окно. В первые дни карантина ему казалось, что это и есть та самая темная заокон-ная бездна, нечто из сна, символ конца испытаний, к которой он шел и наконец достиг. Отоспавшись, понял, что окно — это просто окно, а все остальное — страшная, нечеловеческая усталость, не более. Впрочем, томящее чувство, предварявшее всплеск активности, и загадочный сон больше не посещали его. Действительно отпустило. Теперь он мог спокойно во всем разобраться. Непонятно только, почему карантин нельзя было провести на Земле. Он бы с удовольствием отсидел хоть два карантина, лишь бы чувствовать подошвами твердость почвы, знать, что эта земля не уйдет неожиданно из-под ног.

Сегодня Землю он не увидел. Родная планета повернулась к станции темной стороной, встав между лабораторией и Солнцем. Тонкий крохотный серпик вновь появится через несколько недель. Будем любоваться Марсом. Вон как сверкает. А там, глядишь, и карантин закончится.

Лядов неохотно вылез из глубокого уютного кресла, похожего на кокон, и вернулся в большую кают-компанию. Здесь было светло, привычно — все уже почти родное. Ромка еще не вернулся. Что у него там сегодня — симулятор или ментоскопирование? Уже сбились со счета. Хотя бы результаты говорили. А может, это правильно, что их держат в неведении. Во-первых, большинство экспериментов узкоспециальны до зевоты, во-вторых, для чистоты главного результата никакая новая информация не должна смазывать картину. Что ж, подождем.

Трайнис сидел перед монитором.

С близкими можно было общаться каждый день, правда не более часа и в строго определенное время. Самый первый сеанс связи был самым коротким — пять минут, и получился скомканным. Встревоженные родственники убедились, что беглецы живы-здоровы. Похоже, никто из родственников не был посвящен в детали происходящего на Камее. По их реакциям экипаж «Артемиды» понял, что в глазах родителей и друзей вся их эпопея предстает чем-то вроде цепочки мелких нарушений полетного устава, и самое страшное из нарушений — обман диспетчера космофлота. Лядов ждал серьезного разговора о судьбе корабля, но мама с папой просто были рады видеть сына, и волнение Лядова как рукой сняло — об «Артемиде» так никто и не вспомнил. Впрочем, специалисты, присутствовавшие при разговоре, убедительно просили обе стороны не вдаваться в детали произошедшего, дабы не смазать личные впечатления участников. Вообще, звонившие на станцию были чем-то похожи: внимательные взгляды, повышенная доброжелательность, никаких сложных заковыристых тем и намеков, мол, «объясните, что же там у вас, на Камее, произошло». Всем, похоже, наговорили бог знает что.

Активные исследования начались после недельного пребывания на станции, когда беглецы отоспались и отъелись. До этого срока со специалистами велись необременительные беседы общего характера, и еще каждый был обязан сделать два отчета: один в стиле «дневник педанта», другой — «поток сознания». «Дневник» сложно было писать из-за необходимости попытаться восстановить в памяти каждую прожитую минуту. «Поток» — из-за неуправляемых ассоциаций, постоянно уводящих в сторону.

Плотное расписание каждого дня наводило на мысль, что искалось не что-то конкретное. Видимо, производился так называемый широкий поиск. Прочитав список экспериментов, проведенных за эти дни, они насчитали пару сотен тем для диссертаций. Они воочию столкнулись с неисчерпаемой сложностью человеческого организма. Со специалистами можно было поговорить в любую секунду, даже ночью, на любую тему. Часть из них сидели на кораблях СКАД, окруживших станцию, большинство — на Земле, в различных институтах. Так и виделось, что все они жадно припали к экранам с телеметрией, присосались к терминалам анализаторов. Разговоры со специалистами поощрялись, но экипаж «Артемиды» перестал обращаться к ним очень скоро, уяснив, что исторических и современных данных по феномену Камеи и всему связанному с ним они не предоставят, а людей, прошедших зеленый ад запрещенной планеты, собственный психоанализ не занимал. Психоаналитик нужен проигравшему. А они выиграли.

Искатели приключений в свободные часы валялись на диванах, сдвинутых треугольником, и строили бесконечные гипотезы. Впечатлений было столько, что по прошествии двух недель ежедневно всплывали новые подробности трех дней на Камее.

По условиям карантина наблюдение за троицей велось круглосуточно. Остаться наедине было негде. Первое время каждый невольно искал незримые глаза и уши на стенах и потолке, но потом «честное подглядывание» как-то потускнело, забылось, ибо никакой обратной связи с подглядывающими не было. Что бы ты ни вытворял на станции, наблюдатели оставались невидимы и бесстрастны.

Выход в Пространство был практически закрыт. Это выяснилось в первый же день. После краткого общения с родными и друзьями. Вадковский, страшно соскучившись, захотел посетить дом виртуально, но эйдосимулятор лаборатории получил отказ в доступе к «зеркальной Земле». Единственным достижимым местом в сети оказалась Большая энциклопедия. При всей глобальности, информация Энциклопедии часто не имела ссылок в малоисследованные наукой области. О Камее они не нашли ни слова. Отчасти это было верно — непонятые и недоказанные вещи не могли быть выложены рядом с фактами и подтвержденными теориями. Им оставалось вспоминать, размышлять, строить догадки.

Как-то с первого дня сложилось — спать прямо на сдвинутых треугольником диванах, не расходясь по каютам. Постоянно хотелось быть вместе. Пережитое на Камее спаяло бесшабашную троицу в крепкий экипаж. Иногда кто-нибудь вскакивал среди ночи и будил остальных, горя желанием поделиться свежей мыслью. Никто не ворчал. По чашкам неторопливо разливался крепкий чай или кофе, и начиналось обсуждение, порой тянувшееся до утра. Все это было очень похоже на посиделки у костра. Лядов даже положил на столик в центре оранжевую подушку. Трайнис строго посмотрел на это и благосклонно усмехнулся.