Физическая невозможность смерти в сознании живущего. Игры бессмертных (сборник) - Юрий Алкин

Он замолчал, слушая ответ невидимого собеседника. Я ничего не понимал. Двенадцатый? Истекающий контракт у Двенадцатого? Какой же у него может быть контракт? Наверное, я ослышался. Однако следующая фраза прозвучала очень отчетливо.

– Да, вы правы, Двенадцатого на порядок сложнее заменить… Да, колорит. Прежнее руководство… Прежнее руководство совершило немало ошибок, но я их не виню. Как бы то ни было, двадцать три года назад они приняли верное решение. Если бы они рассудили иначе, я бы сегодня здесь не сидел. Так что мне грех на них жаловаться.

Нет, это не ошибка. Они действительно хотят его заменить. Но как можно искать замену Двенадцатому? Что за абсурд? И что это за решение они приняли двадцать три года назад? Тесье снова замолчал. Было слышно, как он шелестит бумагами.

– … Конечно, не можем. Кого-кого, а его переквалифицировать невозможно. Вот именно, кое-кто может быть слишком удивлен. А мы ведь должны радовать спонсоров, не так ли?… Да, как всегда, поговорю лично до начала занятий. Тонкости… В тонкостях вся соль…

Я перестал что-либо понимать. Было очевидно, что они меняли Двенадцатого, причем менять его было сложнее, чем других. Но ведь Двенадцатый – это Зритель! Как можно менять Зрителя?!

– С этим подходом пора заканчивать, – решительно сказал Тесье. – Традиции традициями, но это слишком неэффективно. Есть лучший способ, мы говорили об этом в прошлый раз. Надо решить раз и навсегда. Да хотя бы возьмите нынешнего Двенадцатого. Обсудите с вашими людьми, подключите Фюме… В конце концов, это становится смешно.

Эту часть прозвучала уже совсем непонятно, но, пока он говорил о лучшем способе, у меня сама собой сложилась некая картина. Странная, расплывчатая картина. Спонсоров нельзя волновать, Двенадцатого, то есть Зрителя, оказывается, меняют, но при этом переквалифицировать его невозможно, так как спонсоры могут удивиться и заволноваться, а их надо, разумеется, радовать… Четверть века назад было принято какое-то решение, и если бы не оно, Тесье бы здесь сегодня не сидел… «Не забудьте коронные формулировки»… Не может быть, чтобы они пошли на такой подлог. Нет, это слишком невероятно.

Это слишком… просто. Вот именно – просто. Просто до скуки, до отвращения. Просто и реально. И гораздо больше похоже на правду.

– Так и сказал? Особое отношение к Двенадцатому? Распустились, голубчики… Ну конечно, особое. Хорошо, сообщите Виктору, пусть начинает набор. И не забудьте об отчете. Мы не можем волновать спонсоров. Да, неделя. Что? Как обычно – код «три». Эта информация только для спонсоров. И так уже по институту ползут слухи… Вот именно, меньше знаешь…

Я все еще не верил своим ушам. В очередной раз все мои представления об эксперименте рушились. Они меняли Зрителя. Они обманывали своих спонсоров! Не было никакой мрачной тайны, все эти разговоры о проклятии рода человеческого были не более чем разговорами. Эксперимент, смелый, дерзкий и небывалый эксперимент никогда не удавался! Он прозаически провалился много лет назад, когда их настоящий Зритель и не подумал останавливаться в своем развитии.

Тогда у них, конечно, началась паника. Но пока одни искренне переживали о потере бессмертия, другие скорбели о материальных утратах. И какая-то мудрая голова сообразила, что для того, чтобы иметь субсидии, вовсе не обязательно получить настоящего нестареющего человека. Достаточно обладать возможностью продемонстрировать такого человека спонсорам. А под рукой уже был отлаженный механизм воспроизводства не меняющихся со временем людей. И вот уже четверть века они кормили спонсоров липовыми отчетами и с гордостью показывали им неизменного Зрителя. А те в свою очередь умилялись и исправно делали то, что от них и требовалось, – продолжали платить. Можно было только догадываться, какую жирную пенку год за годом снимало местное руководство с бесчисленных поступлений на банковские счета эксперимента.

На секунду мне представилась страшная картина, нарисованная Катру. Теперь я еще глубже ощутил всю жестокую безнадежность мира, в котором все люди, неся в себе бессмертие, старели и умирали только потому, что считали, что должны умирать. Только потому, что так заведено. И даже узнав о заложенном в них бессмертии, они не имели ни малейшей возможности воспользоваться этим даром, потому что в их головы с младенчества намертво впечатали это страшное заблуждение. Они продолжали стареть и умирать и в промежутке между рождением и смертью успевали рожать детей. И обрекали их на смерть, растя так же, как растили их самих. Потому что у них не было ни малейшей возможности избавить детей от этого груза, оставив их при этом людьми.

Какой извращенный ум мог родить это дикую идею? Что за иезуитский способ заставить меня мучиться до конца своих дней? Но зачем? Зачем? Извращенная месть? Нет, им чужды такие соображения. Не месть это была, а тонкий расчет. Это называется «принимать меры предосторожности». В моих руках случайно оказалась крупица правды, и они не могли меня отпустить, не обезопасив самих себя. Сказать всю правду мне было ни в коем случае нельзя. Совсем ничего не говорить было тоже опасно, поскольку в этом случае я оставался при своих изначальных выводах об успехе и тайне эксперимента.

Надо было придумать какое-то правдоподобное объяснение, то, что заставило бы меня отказаться от этих выводов. Но сделать это надо было так, чтобы никто не поверил моему рассказу, если бы я вздумал болтать. И они с блеском вышли из положения. Что с того, что при этом пришлось бросить тень на всю мою будущую жизнь?

Как я мог поверить ему? Ведь какие-то полтора года назад, после моей операции, Катру с точно таким же подъемом бесстыдно врал мне. А Тесье? «Остановятся ли часы? Затормозится ли процесс? Скоро мы узнаем». Они всегда обманывали меня. Всегда и во всем. Мари, провалившая экзамен, возраст Зрителя, Тесье в роли Двенадцатого – каждый день был полон притворства и вранья. И я хорошо отдавал себе в этом отчет. А теперь, когда мне рассказали страшную сказку, я вдруг поверил в нее как ребенок.

Что ж, давайте играть по вашим правилам. Еще полгода назад я бы зашел в кабинет к этому новому Макиавелли и выложил ему все, что думаю о нем и его методах. Но я уже давно изменился. Если хотите считать, что я верю в этот кошмар, считайте так. Разочаровывать вас я не стану. Мне достаточно правды. Той правды, которую вы так долго и упорно скрывали.

Тесье еще куда-то звонил, с кем-то говорил, а я все стоял, прислонившись к стене, и с облегчением повторял про себя: «Это была ложь, это была ложь, это была ложь»…

Эпилог

Книжный магазин был из тех, что по размерам не уступают супермаркету однако покупателей в них обычно гораздо меньше. А уж в полуденный час тем более. Между полок из солидного темного дерева несколько потерянно бродили двое любителей чтения. Еще один расположился в дальнем углу возле стеллажа с глянцевыми обложками журналов.