Физическая невозможность смерти в сознании живущего. Игры бессмертных (сборник) - Юрий Алкин

От дальнейших разговоров я решил воздержаться.

Вновь, как полтора года назад, замелькали бесчисленные коридоры и лестницы. Я все ждал громыхающего железного пролета, но к нему мы так и не пришли. И наконец, дверь.

– Вам сюда, – указал на дверь мой молчаливый спутник. – Утром операция, потом трехдневный отдых.

– Какая еще операция? – встрепенулся я.

Он равнодушно посмотрел на меня. Потом постучал полусогнутым указательным пальцем у себя за ухом.

– А, имплантат, – догадался я.

– Угу, – кивнул он. – Местный наркоз, десять минут. Все, располагайтесь.

Он распахнул передо мной дверь и ушел.

Я остановился на пороге. Помещение слабо освещал идущий из коридора свет. Обычная комната. Нет, не совсем обычная. В обычных комнатах не бывает больших матовых экранов. В обычных комнатах на стеклянных столиках не лежат аккуратные стопки газет. В обычных комнатах на стене не висят календари. Посреди обычных комнат не стоят угловатые сумки с ручками. Сумки… Да это же мои чемоданы с вещами! И какой же это экран? Простой телевизор. Все забыл. Все подчистую. Да, еще – в обычных комнатах нет окон. Окон вообще нигде нет. Куда же может вести окно, если за стеной ничего нет?

Не зажигая света, я подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Снаружи была непроглядная ночь. Темная и, наверное, холодная. Но она была живой. Там горели какие-то огни, там ощущалось движение. Там были люди.

И вверху, в густой пелене облаков, расплывалось светлое пятно, за которым угадывалась луна. «Вот и все, – подумал я. – Вот и все!»

– Присаживайтесь, Андре, – сказал чей-то голос. – Нам надо поговорить.

Я стремительно обернулся. В кресле у стены, заложив ногу на ногу, сидел Катру.

– Присаживайтесь, – повторил он, мягким движением толкая дверь, из-за которой я не увидел его, когда вошел в комнату.

Стало совсем темно. Затем щелкнул выключатель торшера, и уютный теплый свет осветил лицо Катру. Он почти не изменился со времени нашей последней встречи. Только лысина немного увеличилась. Было в нем что-то от римских патрициев, какой-то грустный аристократизм. Я медленно опустился на диван.

– Вы хотите поговорить о моих ошибках?

– Нет, – ответил он, рассматривая меня, – скорее о своих.

Понятно, сейчас мне предстоит выслушать горькую исповедь учителя, который ошибся в своем ученике.

– Да не переживайте вы, – сказал я, – вы-то ни в чем не ошиблись. Запрет ведь я не нарушил, а значит…

Катру небрежно двинул рукой, как бы отмахиваясь от моих слов, и спросил:

– Что вам известно об эксперименте? Я усмехнулся.

– Чуть больше, чем вы сочли нужным мне рассказать.

– А подробнее?

Во мне стало расти глухое раздражение. Все это уже обсуждалось с Тесье. Все было десять раз пережевано и объяснено. Зачем он пришел сюда – чтобы добиться от меня раскаяния?

– Послушайте, – начал я, – давайте обойдемся без этого разговора. Вы отлично осведомлены обо всех моих поисках и выводах. Не думаю, что доктор Тесье скрыл от вас какие-то подробности. Поэтому…

И снова он прервал меня этим жестом.

– Не надо. Этот разговор нужен не мне, а вам. Если он вообще кому-то нужен. Понятно? – Он строго взглянул на меня.

Затем помолчал и немного устало спросил:

– Так вы хотите говорить или мне уйти?

– Не уходите, – хмуро сказал я.

Катру удовлетворенно кивнул. И повторил свой вопрос:

– Что вам известно об эксперименте?

– То, что он находится не в той стадии, о которой вы сообщаете всем актерам.

– И в чем же именно мы обманываем актеров?

– Вашему подопытному не двадцать пять лет.

– Так-так, – снова покивал он, будто мой ответ чем-то его удовлетворил. – И пришли вы к этому выводу, читая дневник вашего предшественника?

– Да.

– Сколько же лет этому человеку?

– Не знаю, – терпеливо ответил я, пытаясь понять, к чему клонится наша беседа. – Может, тридцать. Может, все тридцать пять.

– Расскажите подробнее, – попросил он. – Расскажите все, что вы смогли узнать.

И я рассказал. Вначале я говорил неохотно, потом вошел во вкус.

– Ну что ж, – сказал он, когда я закончил, – в проницательности вам не откажешь. Значит, по-вашему, мы еще не получили эликсир бессмертия, но уже вплотную подошли к его созданию? Опыт наш удался целиком и полностью, теперь дело за сугубо техническими процессами: синтезировать, улучшать, дозировать, выдавать кому надо… Правильно?

Я молча кивнул. Катру сцепил пальцы и задумчиво посмотрел на меня.

– Доктор Тесье, которого вы неоднократно упоминали, очень неохотно дал свое согласие на этот разговор. Очень, очень неохотно. Но вы так уверены…

Произнеся эти малопонятные слова, он опять замолчал, теперь уже надолго.

– Вы правы в одном. Человек, за которым ведется наблюдение, – не ваш сверстник.

Я затаил дыхание.

– Но с оценкой его возраста вы ошиблись. Ему не тридцать лет. И даже не тридцать пять. Он на два года младше меня. В этом году ему исполнилось пятьдесят.

Какое-то мгновение он молчал, как бы оценивая эффект сказанного. Эффект был велик. Такого я даже не предполагал. Пятьдесят лет… Пятьдесят лет! Я понял, что передо мной открывается тайна. Та невероятная, тщательно скрываемая, грозная тайна, к которой до этого времени мне удавалось лишь едва прикасаться.

– Люди, стоявшие у истоков этого эксперимента, были очень умны, – негромко продолжал профессор. – Двое-трое из них были, пожалуй, гениальны. Остальные – необычайно предусмотрительны и прозорливы. Определяя условия проведения эксперимента и создавая этот комплекс, они предусмотрели все. Даже то, что уже через двадцать лет техника шагнет так далеко вперед, что наблюдения будут вестись совсем другими приборами. Такими, о которых они не имели ни малейшего представления в то время. Что уж говорить о полувековом сроке. И тем не менее даже сегодня, когда мы хотим внедрить новые системы, использовать последние технологии, мы можем делать это с минимальными сложностями. Мы находим все на своих местах. Даже та неприятность, что случилась неделю назад. Починка системы отопления могла бы стать сплошным мучением, если бы не этот великолепный дизайн. Впрочем, не о том речь. Они были очень умны. И все же кое в чем они ошиблись. В том же, в чем ошиблись вы.

Да, мы доказали, что человек, не знающий о смерти, не подвержен процессам старения. Безумная идея, созревшая у погибшего в Сопротивлении человека, оказалась гениальной. И теоретическая важность этого достижения огромна. Однако его практическая ценность равна нулю. Или очень близка к нему.

Он провел рукой по лбу. Я смотрел на него с недоумением. Как это – равна нулю? У них тут живет бессмертный человек, а они рассматривают это как любопытное теоретическое открытие?