Поиск-84: Приключения. Фантастика - Ефрем Акулов

Кто приезжал? Один иностранец, не то из Бельгии, не то из Голландии. Звали его Дон Мертон, и он считал себя чемпионом мира. Титулов у него и действительно было как грязи, например — Гроссмейстер Каратэ. Я и сам немного разбираюсь в этой музыке, по молодости баловался. Согласитесь, что для таксиста это вещь необходимая, особенно при нынешнем росте преступности… Нет, у нас пока еще тихо — в нашем славном государстве самый низкий уровень преступности среди несовершеннолетних в этой части континента.

Так вот, этот Мертон мог творить чудеса. Я кое-что видел, можете мне поверить. Из кирпичной кладки на добротном растворе он в момент сделал груду щебенки. Ударом ноги прогнул двухтавровую балку. Каково?! Выступал он на Большой арене, однако люди приезжали отовсюду, благо до любого пограничного пункта можно запросто доехать на велосипеде до исхода дня, если только вам посчастливится засветло выбраться из столичного лабиринта. Да еще туристов поднавалило… В общем, арена ломилась от зрителей, а кассы — от выручки. И все бы прошло как обычно, если бы Мертон не бросил вызов местным мастерам каратэ. Представляете, он предложил каждый божий день проводить по три контактных поединка в три раунда, и если хотя бы в одном за все время гастролей будет ничья — возможности победы над собой он не допускал, — то весь доход от выступлений Мертон обязуется передать нашим спортивным федерациям. Что такое контактный поединок? Я знаю, как это сказать на нашем языке, а по-английски иного названия не придумаю. Это значит, что боец не обязан сдерживать свои удары, как это принято в спортивном каратэ. Вообще-то такие поединки запрещены. Настоящий мастер может запросто убить соперника. А эта дылда Мертон был настоящий мастер, экстра-супер-люкс. Даже в Японии, говорят, ему удалось уберечь свои денежки.

Наши ребята откликнулись на вызов, потому что запахло таким доходом, какой никому и не снился… В общем, троих парней Мертон сильно покалечил, а одного выбросил ударом ноги в десятый ряд трибун, а это далеко — можете на досуге убедиться. И все бы мы ему спустили — и то, что он наших увечил, и что в отеле девчонкам проходу не давал, и что государство наше оскорбил, утираясь после поединков полотенцем цветов национального флага — кто его разберет, может, он не нарочно, какое полотенце привез, тем и утирался… Да только в свободное от тренировок время он заглядывал к боевикам «Черной фаланги» — слышали, должно быть, о нашей единокровной фашистской сволочи, — чтобы поднатаскать их немного. И потому на кимоно у него был вышит черный паук, символ принадлежности к фалангистам. А они в знак признательности громче всех орали на его представлениях. Черный паук на кимоно — вот этого нельзя было прощать. Вы, наверное, не знаете, что здесь вытворяли чернопаучники десять лет назад?..

Только сделать-то мы ничего и не могли. Что тут поделаешь, когда он рельсы пятками гнет?

Как сейчас помню: все стены оклеены портретами Мертона. Круглая белобрысая физиономия, в глазах пустота, свинцовый кулак перед грудью, а на рукаве паук… Идешь по улице и не знаешь, куда глаза деть. Ну и с расстройства прибредешь, естественно, в забегаловку. Есть у нас особая таксистская пивнушка, называется «Багажник». Между нами, понятно, а на вывеске-то там совсем другое написано… И было это в субботу, сидели мы, все старые дружки, вместе в армии гудели, вместе баранку вертим столько лет, — хлестали пиво, и ни о чем не хотелось говорить, до того на душе было гнусно. Через каких-то три дня Мертон уезжал — кажется, в Катманду, и нечем было ему заплатить за надругательство. Чего мы только ни придумывали: и в правительство петицию написать, и сообща рыло ему начистить… Но мелким все это казалось, недостойным. Вот кабы на арене сбить с него спесь!

А хозяин забегаловки, по прозвищу Фужер, тоже свой парень, ходил за стойкой, сопел и таскал себя за усы. Все вместе это говорило, что он принимает нашу общую беду близко к сердцу, что вертится у него на языке кое-что, да сказать никак не решится. Я и подкатил к нему, будто за дозой пива, тихонько взял за лацкан и спросил вполголоса:

— Что, есть кто-то на примете?

— Дьявол его разберет, — бормочет Фужер, пряча глаза. — Вроде хлипковат.

— Выкладывай, — выжимаю сцепление. — Тут задета наша с тобой национальная гордость. Или не тебя эти субчики за ноги подвешивали?

Он и сдался.

— Все, ребята, — командует. — Заведение закрыто. Мотайте отсюда до вечера.

Дружки-таксисты было возмутились, но видят выражение моего лица и шустро тянутся к выходу.

— Едем, — говорю я Фужеру. — Мой лимузин к твоим услугам.

Сели мы и поехали. И прикатили на самую что ни на есть окраину, куда туристов вроде вас никогда и не водят. Припарковались перед обшарпанным трехэтажным домиком.

— Здесь, — говорит Фужер. — Первый этаж, вторая дверь по коридору налево.

— А сам что не идешь?

— Стыдно… Он просил меня языком не трепать.

— Ладно, — согласился я. — Оставайся, стереги механизм. Как-нибудь управимся.

В коридоре меня ждут грязный полумрак и разнообразные запахи, обычное дело в наших домах, но трудновообразимое для приезжих, которые дальше центра не гуляют. Тут тебе и квашеной капустой разит, и крапивным самогоном, и, пардон, сортиром… Я быстренько нахожу на ощупь нужную дверь, аккуратненько стучу, и от моего стука дверь отворяется сама собой.

Глазам моим является чистенькая комнатка с хорошо промытым единственным окном, стены оклеены белой бумагой, но это заметно лишь там, где нет стеллажей. А стеллажи, скажу я вам, занимали все пространство от пола до потолка и были наглухо забиты книгами — старинными такими фолиантами в черных от времени переплетах. В углу наблюдается маленькая кроватка, рядом стол, заваленный бумагами, а за столом — хозяин.

— Что нужно? — спрашивает он с неудовольствием.

Я молчу, потому что в этот момент мысленно извлекаю его из-за стола и ставлю рядышком, с Мертоном. От этого сопоставления делается мне жарковато. Человеку за столом где-то под тридцать, блеклое худое лицо, редкие волосы, сложение, судя по всему, обычное, как у нас с вами. А фалангистский прихвостень Мертон — это сто двадцать килограммов чистой свинины на два метра, все обтянуто белой атласной кожей без признаков недоедания. И еще я поглядел на руки этого человека, что покойно лежали поверх бумажек. Вы, наверное, догадываетесь, что я мечтал увидеть — у мастеров каратэ кулаки отбиты постоянными тренировками, как булыжники. А у хозяина этой комнаты длинные костлявые пальцы, заляпаны чернилами… В общем, типичный домосед и книжник.