Предсказание дельфинов - Вольф Вайтбрехт

Ещё раз взглянул в окуляр. Гнадин прав. И снова... узоры для вышивания, не смешите меня...

Разве это не безумие? Кто здесь сошел с ума? Только с коррекцией Гнадина пигментированные клетки проявились в виде регулярных узоров, как и задумал художник. При максимальном увеличении этого не было видно. Что-то становится ясно, даже если взглянуть на это издалека... Теперь то, что Уилер называл потемнением, выглядело хорошо структурированным. Когда Конков сосредоточил взгляд, он обнаружил узор, ритм, в котором располагались обесцвеченные клетки – ряды, один под другим! Ряды...

Конкову стало жарко. Он снял свитер и отбросил его в сторону.

Не случайные образования, вызванные лазерным лучом, но что дальше? Что это было?

Возбужденный он повернул столик, чтобы найти начало ряда. Теперь он понял, что темные клетки были расположены небольшими группами.

Он насчитал три, пять, до восьми клеток, затем появился пробел, а затем следующая группа в правильном, осмысленном порядке.

Невероятно.

Это должно было быть начало. Пятно выделялось большим тёмным пигментным пятном. Под ним – пунктирная линия, сначала широкая, потом всё меньше и меньше; должно ли это было указывать направление, указывать на направление, направление…

У него закружилась голова. Он обхватил голову руками. Гнадин пришёл с камерой и снова заговорил о состоянии Конкова; Конков чуть не нагрубил. Он взял себя в руки, прикрутил камеру к окуляру и сфотографировал то, что проходило перед его глазами. Шаг за шагом, кадр за кадром. Через несколько минут он остановился. Он обнаружил ещё кое-что: в этом орнаменте были повторения – каждая группа имела свою структуру. Может быть, это были символы, может быть, это была надпись, которую лазер сделал видимой?

Надпись?

Он поспешно поднялся, быстрее, чем осмеливался думать; он чуть не упал на пол в тот момент, когда Сахаров и Уилер вошли в лабораторию. Поражённые, они стояли перед бледным, растерянным Коньковым, который тяжело откинулся на спинку стула и бормотал что-то непонятное: - Смотрите, кажется, я схожу с ума, это лазер сделал, знаки, символы, они повторяются, смотрите, я уже всё сфотографировал, смотрите. Наконец, посмотрите, что вы тут стоите?»

***

Фотографии Конькова переходили из рук в руки. Каждый рассматривал их по-своему, в очках или без, с лупой, с лупой, все долго и внимательно их рассматривали. Никакие потирания, моргания или покачивания головой не помогали; это был текст, создаваемый пигментацией ганглиозных клеток. Текст с началом и концом, стартовый сигнал в начале, особо выделенная точка; жирная вертикальная черта отмечала конец. Текст, формула или что-то ещё, записывалось дважды, вероятно, из соображений безопасности.

Фотографии передавались без слов следующему; Никто не произнес ни слова, пока последний снова не был поставлен перед Амбрасяном.

Армянин встал. - Уверен, все разделяют мою точку зрения: это информация. Знаки, высвеченные вспышкой лазера, словно они ждали той вспышки, которая для Хойти стала роковой… Трудно сказать это. Биоинформация, значит, но как же это отличается от того, чего мы все ожидали!» Его взгляд блуждал. Повсюду он видел лица, на которых была написана жестокость момента.

- Значит, он всё-таки прав в своих сомнениях насчёт биологической перфоленты, — сказал Уилер. - Но мы бы ничего не обнаружили, если бы последовали сомнениям Конькова. Я утверждаю, что на основе нашей ложной гипотезы сделано открытие, открытие…»

- Нет, — возразил Сахаров, — гипотеза привела нас к мысли, что нам нужно снять тормоз, чтобы поддерживать процессы возбуждения. Нет, сомнения Конькова были полностью обоснованы. Процессы возбуждения без постоянной практики противоречили бы законам природы.

Но сообщение, продолжил он, теперь, когда и он сам в этом убедился, было передано неожиданным способом. Неожиданным? Что он не осознавал, сколько вариаций передачи генетической информации существует в природе! Все это знают, никто об этом не думал. Во внешнем образе, в красочном оперении птицы, в полосатом узоре зебры, в кольцевидной шерсти леопарда, в окраске радужной оболочки человеческого глаза — всегда генетическая информация! А теперь ещё и в расположении пигментов, которое стало видимым только благодаря определённым внешним воздействиям.

- Они могли бы написать сообщение на животах дельфинов таким же образом, — вмешался Шварц.

- Тогда мы бы сочли это характерным рисунком кожи, а не сообщением, — возразил Сахаров.

- Следовательно, оно упустило бы свой более глубокий смысл: дойти до нас только тогда, когда мы будем способны научно и технически его постичь, — добавил Коньков.

Хельга молча слушала. - Не обижайтесь на меня, как на дилетанта, — сказала она, — если я вам скажу, всё это меня очень сбивает с толку. Откуда инопланетяне могли знать, что однажды мы захотим проникнуть в мозг дельфина лазерным лучом, что мы вообще изобретем лазер? Может быть, они предвидели будущее? Нет, они, должно быть, открыли тайны природы, о которых мы до сих пор не имеем представления. Их знания, должно быть, превосходят наши; у меня голова идёт кругом от мысли обо всём, что они должны были освоить, чтобы в своих действиях предвидеть научное и технологическое развитие людей.

Амбрасян согласился. Он схватил фотографию и помахал ей, как флагом. - Должен признаться, я чувствую то же самое. Логический путь? Да, если включить в логику вещей человеческие ошибки и мужество.

- Неужели нужно думать о послании, — вмешался Бертель, — безвозвратно? Возможно, дело в следующем: лазерный луч изменил структуру белка в некоторых клетках до такой степени, что этот узор теперь…? Конечно, это поразительно, особенно повторение; но разве нет таких же и в других местах? Когда я смотрю на них, символы кажутся крошечными ганглиозными клетками, тонкими, вытянутыми треугольниками, которые теперь кажутся чёрными или, скорее, более коричневатыми.

- Но, Бертель, посмотри, здесь чёткая, жирная точка; я сама её увеличила. Она искусственная, это не ошибка в плёнке или что-то в этом роде, — воскликнула Хельга, указывая на это место.

- Тонкие треугольники, — задумчиво повторил Сахаров.

- тонко подмечено. Действительно, линии у символов неравномерной толщины. Тонкие треугольники...»

После этого замечания Ева Мюллер снова потянулась к стопке, пролистала её, вынула несколько фотографий, осмотрела, сравнила; затем посмотрела на Сахарова. - Почему это не может быть клинопись? Разве не очевидно было выбрать шрифт, напоминающий естественную форму ганглиозных клеток? Любой может увидеть такую надпись на глиняных табличках в музеях; она очень напоминает мне то, что мы имеем перед собой.

- Это предполагает, что незнакомцы знали письменность. Да,если это была письменность майя, я бы вас понял.