Заговорщик - Андрей Шаганов

Опять же, не всякий разумный станет сознательно совать голову в петлю, хотя любопытство может толкнуть его и на это. Но не в этом дело. Он не прав в главном - смерть никогда не сможет стать двигателем прогресса. И если есть мир лучше нашего, то путь к нему лежит через жизнь многих поколений, а не через гибель.

Она на некоторое время замолкла. Впереди возникло очередное препятствие в виде вертикальной лестницы, по которой ей предстояло вскарабкаться со мной под мышкой. Легко преодолев его, она продолжала:

- Дурак он, если считает, что сможет победить нас. Хотя, конечно, есть и среди нас его проповедники, а у них есть паства. Думаешь, просто так стоит охрана возле входа? Нет! Они почти ежедневно задерживают с десяток «прихожан» и отправляют их в психушку на лечение. До сих пор мы, правда, не могли арестовать ни одного проповедника, но это - дело времени.

- А как же рай? - прохрипел я, полузадохшийся в объятиях Джонс.

- Райские кущи обещают для того, чтобы наладить дисциплину. Человек такое существо, что на протяжении многих столетий никак не хочет отказаться от политики кнута и пряника. Гарантируй ему пряник - и он будет стараться его заполучить, пригрози ему кнутом - и он будет держать себя в рамках приличий. А то, что будет с ним после смерти, никого не интересует, разве что его самого. Смерть не поддается измерению, зато жизнь можно прожить долгую и прекрасную.

Она опять смолкла, потом спросила:

- Ну, что? Очухался?

- Да, вполне, - ответил я, опасаясь, что если она понесет меня дальше, то окончательно задушит или переломит своими ручищами мой позвоночник.

Джонс осторожно поставила меня на пол и как-то странно посмотрела мне в глаза. Такого выражения лица я у нее еще не видел, поэтому не сразу смог определить, что это такое. Помню только, что от ее взгляда у меня все похолодело внутри, но не так, как это бывает при сильном испуге. Нет! Так, словно я долго ждал чего-то и именно сейчас должен достигнуть предмета моих мечтаний. Но Джонс тут же отвернулась.

- По-моему, это коридор над бассейном, - оглядевшись вокруг, тихо сказала она, но все равно я услышал легкую дрожь в ее голосе. - Если Нолли еще жива, то должна быть где-то здесь. Другой дороги нет.

Мне показалось, что мы целую вечность бродили по бесконечным коридорам, проваливаясь в колодцы и поднимаясь по лестницам. Поиски наши были долгое время бесплодны. В одном месте мы обнаружили цепочку быстро подсыхающих следов, но очень скоро потеряли их. Дважды на меня сверху обрушивались удары роботов-боксеров, но благодаря информированности и молниеносной реакции Джонс ни один из них не причинил мне существенного вреда. Вдруг в конце одного из коридоров мелькнула знакомая фигурка. Какой крик радости вырвался из моей груди, можно было судить по тому, что Джонс от неожиданности споткнулась и рухнула на колени. Но, впрочем, она тут же перекатилась и продолжала марафон в прежнем темпе.

Мы бежали на пределе человеческих возможностей, ибо видели, как Нолли взялась за ручку той самой двери, за которой совсем недавно принял ужасную смерть Южный Грек. Услышав исторгнутый мной крик, Нолли обернулась, и лицо ее вытянулось от ужаса.

Только несколько позже я смог понять, почему едва не произошла эта трагедия. Наш вид был настолько устрашающим, а сходство с людьми, в недавнем прошлом ей знакомыми, настолько отдаленным, что Нолли попыталась поскорее скрыться. Она с силой распахнула дверь, но Джонс оказалась проворнее. Как получилось у нее в прыжке отбросить закрывающуюся створку двери, свалить на пол Нолли и выстрелом из бластера поразить уже закончившую прицеливание лазерную пушку? Для меня это так навсегда и осталось загадкой. Но отважный сержант это сделать сумела.

Нолли лежала ничком, по всей видимости, ожидая неминуемой и немедленной смерти. У нее не осталось цели в этой жизни - любовь была прервана самым грубым образом. Стремление выжить любой ценой, инстинкт самосохранения, естественные для любого человека, покинули ее. Честно говоря, я не ожидал от нее такой глубины чувств и устыдился за то, что в последнее время даже не вспоминал о той, о которой еще совсем недавно грезил. Но в тот момент, когда предмет моего обожания снова был передо мной, сердце мое, истерзанное ужасами Лабиринта, возродилось и забилось с новой силой, словно бы обрело второе дыхание.

Я нагнулся к Нолли и бережно поднял ее с пола. Она не сопротивлялась, и я почувствовал некий надлом, происшедший в ней. Будто бы из ее существа изъяли главный стержень, движитель всех безрассудств, которые то поднимали меня в райские сады, то с размаху швыряли в самое пекло ада. Нолли теперь уже не была той целеустремленной маленькой кометой, что не остановят никакие преграды…

Или, может быть, я подсознательно сравнивал ее с Джонс? За прошедшее время образ врага в лице сержанта постепенно начал размываться. Мне она тогда казалась уже старшим братом - сильным, умным, ловким. Но как женщину я ее совершенно не воспринимал. С появлением Нолли картина эта изменилась. Появился контраст, на фоне которого более рельефно проступило наше отношение друг к другу. Моя подруга как бы подчеркнула физическое сходство с Джонс и в то же время обрисовала их принципиальную разницу.

Нолли, как уже говорилось раньше, была невысока ростом, нежна в тех рамках, которые допускали местные обычаи, и хорошо воспитана. Джонс же, в противоположность ей, была резка, безапелляционна, груба в выражениях и, как я позже убедился, весьма скрытна в своих истинных чувствах. Между ними сразу возникло едва видимое напряжение, вроде ревности, которое, впрочем, не выплескивалось наружу. Вот в такой компании я оказался на самом нижнем этаже Лабиринта.

Нолли подняла глаза и вдруг узнала, нет, скорее почувствовала, кто перед ней. В выходце с того света, в обитателе ада, неожиданно поднявшемся из бездны, она узнала…

Как она называла меня там, внутри? Она никогда не говорила мне об этом. И на людях, и наедине она всегда называла меня по имени, но я уверен, что в самой глубине ее души было скрыто еще одно мое имя, известное ей одной.

По тому, как расширились ее зрачки, я понял, что узнан и снова любим не как безвременная утрата, а как та часть души, без которой жизнь кажется банальным, потерявшим всякий смысл фарсом. О чувствах Нолли я сужу так смело потому, что в ее огромных карих глазах я видел отражение собственного волнения и сердцем слышал слова, которые бурным потоком просились наружу, но горло, сжатое спазмом, стало для них непреодолимой преградой. И то, как мы одновременно разрыдались, сжимая друг друга в объятиях, было лишь еще одним подтверждением моей правоты.

- А обо мне кто-нибудь вспомнит? - поинтересовалась Джонс, поднимаясь с пола.