Поиск-84: Приключения. Фантастика - Ефрем Акулов

— Хотел бы я знать, о чем вы сейчас думаете, — процедил сквозь зубы Георгий.

— А вот этого, голубчик, вы больше никогда не узнаете, — все так же ласково проговорил Краснопольский. — Не ждите. Дар ваш исчез. У меня это случилось сразу после опубликования статьи. Как отрезало. А расстраиваться не стоит. Право, ни к чему. Голос этот, мысли чужие — неэтично, знаете ли, к тому же мистикой попахивает. А без мистики жить легче. Вы это, батенька, быстро поймете.

Вошла Нина, катя перед собой столик, уставленный чашками.

— А у меня кофе готов, — проговорила она прекрасным утренним голоском. — Будете пить, мужчины?

Точно Сократ цикуту, медленно и с достоинством, выпил Георгий обжигающе-горячий напиток.

— Ага! Не ждали! Не ждали! — раздался веселый голосок Гортензии Каллистратовны. — А мы здесь! Ну-ка, поите и нас кофе!

За ее плечом виднелось усталое лицо Петра.

— Кофе? — сказала Нина. — Кофе я сейчас заварю. Придется пять минут подождать.

И она направилась на кухню.

— Замечательно, — пропела Гортензия Каллистратовна. — А я между тем переоденусь.

И она прошла в свою комнату.

Краснопольский молча встал, молча пожал руку Георгию, молча проследовал за женой.

И остались двое: Петр, весь превратившийся в широко раскрытый от удивления рот, и Жорка-драконоборец, томно отдыхающий после ратных трудов на широком диване.

— Чего это он с тобой по петушкам? — спросил наконец друг детства.

— Петр, нам надо поговорить. Понимаешь, Нина…

— Погоди, ты его дожал?

— С Глебом Евстигнеевичем мы беседовали. Но нам с тобой надо о другом.

— Почему о другом? Ты скажи, чем дело кончилось?

— Ну, хорошо. Видишь ли, когда я посвятил Глеба Евстигнеевича в разговор с Преклонным, он все отрицал. И очень логично отрицал. Я ему поверил. Преклонный — ничтожество. Такой соврет — недорого возьмет.

— Постой. А голос? Ну, дар твой, елки-палки! С ним-то что?

— Ах, голос… Он, понимаешь ли, как бы тебе сказать… Ну, словом, не всегда появляется. Очень редко появляется. Да и не голос это, а так, знаешь ли, предчувствия. У кого их не бывает? Я вчера немного преувеличил… В пылу. Каюсь.

— Та-а-а-ак, — Петр потянул это слово бесконечно долго. — Та-а-ак, ясно. Значит, снюхались. С тестем моим снюхались. Одна, выходит, порода. Я-то думаю, чего он вокруг тебя вензеля крутит? Ну так не будет же по-вашему. Я сейчас Нинке расскажу…

— Не надо ничего рассказывать, — раздалось от двери. — Я все знаю.

— Как знаешь?

— А так. Знаю и все. Мне уже рассказали.

— Ну и что же ты?

— Ничего, Петенька. Я не верю во внутренние голоса. Они противоречат науке. Как ты помнишь, я занимаюсь этим вопросом давно.

И тут Петр хлопнул себя по бедрам. Петр покраснел. Петр расхохотался. И был его смех злым, лающим, страшным. Он смеялся долго, вытирая слезы кулаком, смеялся надсадно, кашлял, давился и хохотал вновь.

— Елки-палки! — орал он при этом. — Елки-палки! Ну, я дурак! Ну, дурак! Ты же докторскую кропаешь, а там все против! Родного папашку, значит, за чины продала! Ну ты, елки-палки, дрянь!

Под хриплые раскаты его хохота вбежала Гортензия Каллистратовна и верный ее кавалер Глеб Евстигнеевич.

— Прекрати, — привычно бросила Нина.

— А иди ты!

Тетушка Тези мгновенно оценила обстановку.

— Петя! Петруша! — залилась она, привычно заламывая руки. — Петр Сергеевич, дорогой! Вы должны ее простить! Они так любят друг друга! Я знаю, я верю, вы — мужественный человек, вы — благородный, вы — сильный, вы простите и не будете мешать их счастью. Это подвиг! Это жертва! Жертвы прошу!

И с этими словами элегантно упала на колени.

Ошарашенный Петр повернулся к Нине.

— О чем она?

Высоко подняв голову, прошествовала Нина к дивану, села подле Георгия и положила свою ладонь на его колено.

Петр, наблюдавший представленную сцену, сморщился, будто поел чего-то кислого. Глаза его сузились, превратясь в щели, а руки сначала пошли вверх, словно собирался он весело хлопнуть ими над головой, но не дойдя и до плеч, замерли и упали вниз.

Видел он сидящих на диване голубков Георгия и Нину, видел благородного отца Глеба Евстигнеевича, стоящего поодаль, но как бы рядом, видел упавшую на колени страдалицу мать, истовым лицом обращенную к нему.

Петр сглотнул.

— У-у-у-у! — сказал он, — елки-палки! — и снова, — у-у-у!

И не было в его голосе злости. А была немыслимая, безграничная тоска.

Остальные безмолвствовали, слушая его монолог:

— Дурак! — басил он. — На кого положился? Утром ехал, выжимал за сто, думал, тут такое! Вчера поверил! Радовался. За отца твоего радовался! А ты, — он повернулся к Нине, — что ж ты сама промолчала? Не любишь — не неволю! Живи с этим… А я с тобой разведусь. Хоть завтра. Нам просто — детей нет… Ну, ладно. Я вам все сказал. Противно. Смотреть на вас всех противно.

Гортензия Каллистратовна, хрустнув ревматическими суставами, поднялась с колен.

— Вы — хам! — возвестила она голосом, полным благородного негодования. — Да. Я давно это поняла.

И она отошла к своим родным. Теперь они были все вместе. Все четверо. И Петр стоял напротив. Он сказал:

— Я молчать не буду. Не надейтесь! Я найду умных людей. Честных. Они поймут. Они все равно поймут.

Взгляд его обошел комнату и остановился на каминной доске. Там, забытая Георгием с вечера, лежала черная клеенчатая тетрадь. Лежал дневник Миртова. Петр стремительно прошагал к камину и взял тетрадь.

— Это я прихвачу с собой. Мне понадобится.

— Протестую! — крикнул Глеб Евстигнеевич. — Это научная ценность! Она должна оставаться здесь!

— Раз научная, значит забираю!

— Положи на место дневник моего отца, — подала голос Нина. — Он мой!

— На-кася выкуси! — Петр соорудил смачную фигу. — На-кася выкуси! Вон твой папашка стоит. Сединой трясет.

— Оставь дневник, Петр, — Георгий поднялся с дивана. — Так будет лучше для всех.

— А ты вообще молчи! И глазами не сверкай, не испугаешь.

Георгий пожал плечами, мол ничего не поделаешь, и двинулся к Петру.

— Я ведь силой отберу.

— Это что же, драться будем?

— Не шути, — строго проговорил Георгий, делая последний шаг к дуэльному барьеру.

— Какие уж тут шутки, — выдохнул Петр и, вложив в кулак всю тяжесть тела, коротко, как на шабашке топором, ударил Георгия под дых. Тот согнулся, и второй страшный удар пришелся ему в лицо.

Потом Петр плюнул, повернулся и, тяжело ступая, вышел.

— Он ничего не докажет! — кричал Глеб Евстигнеевич. — Ему не поверят!