Клинки Ойкумены - Генри Олди

Весь опыт, нажитый Пералем-младшим в качестве маэстро, оказался бессмысленным. Рухнул карточным домиком, рассыпался за́мком из песка. Первые два занятия прошли ужасно. Диего мучился от собственной неполноценности. Домой он приходил злым, как собака, и из последних сил сдерживался, чтобы не сорвать злость на безвинной Карни. Та сердцем чуяла терзания ястреба, превратившегося в мокрую курицу: вспыльчивая, горячая, скорая на острое словцо Энкарна де Кастельбро обернулась участливой, терпеливой мамочкой, готовой все простить бешеному мальчишке. Джессика также не делала маэстро ни единого замечания – когда он, забывшись, начинал что-то объяснять сеньорите Штильнер, та слушала с вниманием, в котором Диего, как ни старался, не мог уловить притворства.

О, женщины!

О, бессилие мужчины!

Ситуацию спас мар Дахан. После очередного провального занятия, когда Диего, оставшись в одиночестве, начал традиционную уборку в зале, старый гематр пригласил его наверх, в свой кабинет. По верху южной стены зала, на высоте двух человеческих ростов, шла узкая галерея, куда вела еще более узкая лесенка. С галереи через техническую дверь можно было выйти на площадку между этажами. Вторая дверь вела в тренерский кабинет. Предложив маэстро сесть, мар Дахан долго молчал.

– Бранитесь, – наконец сказал он.

– Что?

Я ослышался, решил Диего.

– Бранитесь, – повторил гематр. – Ругайтесь. Кричите.

– Сейчас?

– Нет. Во время спаррингов.

– Зачем?!

– Вы все время помните, что перед вами – женщина. Ученица. А вам, едва ваши клинки скрестятся, нужно видеть в ней врага. Не надо учить Джессику. Убивайте ее. Рубите, колите, режьте. Поступайте грязно, подло, отвратительно. Никаких правил. Никаких законов чести. Никакого снисхождения. Вы поняли меня?

– Да, – вздохнул Диего.

– Вы сделаете это?

– Я постараюсь.

– Вы боитесь нанести Джессике увечье. Напрасно, мар Пераль. Нейтрализатор не позволит вам сделать это. Просто следите, чтобы ее нейтрализатор всегда был включен. Ну и ваш, разумеется, тоже. В остальном – я даю вам полный карт-бланш.

– Я постараюсь, – повторил Диего.

– Не надо стараться. Сделайте это. И помните: я дал вам верный совет, но сам я не в состоянии последовать собственному совету. Природа моей расы не позволит. Вы кое в чем лучше меня. Когда вас одолеет отчаяние, вспомните мои слова. Да, и последнее: не бойтесь оскорбить Джессику словом или делом. Она эмоциональна, не стану отрицать. Но она – гематрийка. Это значит, что Джессика Штильнер наверняка просчитала вероятность нашего с вами разговора.

– И его содержание?

– Нет, – будь на месте мар Дахана варвар или, к примеру, брамайн, он бы ухмыльнулся. – Джессика – гематр, но и я – гематр. Я старше и опытнее, и страсти не отягощают мой разум. Как следствие, я считаю лучше. Вероятность того, что она расценит вашу брань, как результат моего прямого распоряжения – шесть целых семь десятых процента. Но я не запрещаю вам при случае раскрыть ей этот секрет. Знание ничего не изменит в ее поведении – и в вашем тоже. Разумеется, при условии, что вы освоите метод, который я вам предложил. Освоите и примените в деле.

Условие было выполнено: Диего освоил и применил. Это получилось быстрее, чем он предполагал. В необходимости забыть, что перед ним – женщина и ученица, крылось что-то животное, освобождающее; то, чего не хватало Диего Пералю в дни сомнений и колебаний. Он сам удивился, как легко справился с распоряжением мар Дахана. Начиная бой, с первым же бранным словом он отбрасывал прочь Пераля-маэстро, превращаясь в мастер-сержанта Пераля, сражающегося на Дровяном бастионе. Бой заканчивался – и Пераль-маэстро возвращался, не медля ни секунды. Контроль работающего нейтрализатора, вежливость в беседах с Джессикой, сдержанность поведения – между рубежами «выйти из меры» и «встать в меру». Ярость, сквернословие, победа любой ценой – между границами «встать в меру» и «выйти из меры». Когда он описал Карни эти два состояния и внезапную легкость, с которой Диего менял грош на монетку, дочь маркиза Кастельбро помянула неизвестное Пералю слово «шизофрения».

Ночью в вирте Диего выяснил, что оно значит.

Он хотел рассказать Карни о Джессике Штильнер – о том, как дерется ученица мар Дахана, о ее успехах и неудачах, о тайне происхождения полукровки, считающей не хуже потомственного гематра, тайне, которая будоражила Диего против его воли – и не сумел. Начав этот разговор, он неизбежно соскользнул бы на опасную дорожку. Диего видел, что Джессика изменилась вместе с ним, припоздав буквально на такт. Едва маэстро справился с задачей разложить себя на две разные ипостаси, сеньорита Штильнер стала иначе относиться к своему спарринг-партнеру. Изменения проявлялись во всем – взгляд, жест, мимика, поворот головы. Профессиональный фехтовальщик, отягощенный родством с драматургом Пералем, не нуждался в словах для подтверждения факта перемены.

Диего Пераль выпускал на свободу зверя и вновь загонял его в клетку. У Джессики Штильнер трепетали ноздри и блестели глаза. Диего хорошо помнил занятия с Энкарной де Кастельбро. «Гусар-девица» стала для него самой ненавистной, самой любимой пьесой отца. Шизофрения? Если бы он мог, он бы отказался от занятий с Джессикой. Но он не мог. Гематрийка-полукровка, а вернее, Эзра Дахан, были для Пераля-младшего пропуском в мир фехтования Ойкумены. По большому счету, пропуском в Ойкумену вообще.

Старый гематр ошибся, утверждая: «Знание ничего не изменит в ее поведении.» Ошибка коренилась в предыдущем, куда более верном замечании тренера: «Вы кое в чем лучше меня.» Отсутствие страстей давало мар Дахану фору в преподавании, но гирей висело на ногах, если требовалось рассчитать влияние эмоций одного человека на чувственный настрой другого. Тут Диего и впрямь соображал лучше старика.

Позже, сказал он себе. Позже, не сейчас.

– Повторим? Вы готовы, маэстро?

– Да, – кивнул Диего.

– К бою!

Миг, и в зале громыхнуло на два голоса:

– Тысяча чертей!

«Повторить,» – жестом показал мар Фриш.

Минута, и на его столике возник запотевший кувшинчик с лимонадом, вазочка-термос с колотым льдом и керамический кубик, похожий на игральную кость великана. В четырех ячейках верхней грани куба прятались миниатюрные пирожные: кофейно-кремовое, шоколадное, безе-ликер и фруктовое. Судя по цвету и слабому аромату – лимонно-грушевое. Мар Фриш кивком поблагодарил улыбчивого официанта – на Хиззаце в большинстве кафе предпочитали живую обслугу. Проследив краем глаза, как удаляется смуглый абориген в ослепительно-белом саронге, он вернулся к местным новостям, мелькающим в сфере уникома.