Обет молчания (Пылающий остров - 1) - Александр Казанцев

Кленов тяжело вздохнул:

- Я не понимаю, почтенный Михаил Иванович, какое это все имеет отношение к физике или черномазой шаманше?

Баков загадочно усмехнулся:

- Как знать! Вот, например, мертвый стоячий лес, который я сфотографировал среди поваленной тайги. Не кажется ли вам, что взрыв произошел не на земле, а верстах в пяти над нею? Взрывная волна ударила во все стороны. И там, где фронт ее был перпендикулярен деревьям, они не были повалены, потеряв лишь верхушки и сучья. Но всюду, где удар пришелся под углом, деревья были повалены, а на возвышенностях - даже на сотню верст. Видите? - И Баков показал на возвышенность, по склону которой лежали стволы деревьев.

- Что же из этого следует? - недоумевал Кленов.

- То, что метеорит никогда не падал в тайгу, - отрезал Баков.

Они могли ехать рядом лишь по краю болота, где тайга расступается. Болото кончилось, и деревья сомкнулись. Баков, ударяя своего рогатого конька пятками, погнал его вперед за оленем Лючеткана.

Глава III

ТЯЖЕЛЫЙ ПОДАРОК

В стойбище со странным названием "Таимба" русских приняли радушно. Они остановились в чуме старика Хурхангыря, старейшего в роде.

Михаил Иванович всячески допытывался, из какого рода живущая в стойбище шаманша. Но удалось ему установить только то, что до появления ее в роде Хурхангырь о ней никто ничего не знал. Возможно, что языка и памяти она лишилась во время катастрофы, по-видимому окончательно так и не оправившись.

Лючеткан сказал русским, что у шаманши есть свои странные обряды. И он шепнул, что покажет баё камлание.

Оказывается, она шаманила ранним утром, когда восходит утренняя звезда.

Лючеткан разбудил Бакова и Кленова до рассвета. Они встали и вышли из чума.

Глядя на рассыпанные в небе звезды, Баков сказал Кленову:

- Джордано Бруно сожгли на площади Цветов в Риме за то, что он предположил существование жизни и разумных существ, кроме Земли, на многих мирах.

- В наше время вас не сожгут на костре, но я не советовал бы вам, Михаил Иванович, выступать с подобными утверждениями.

Баков усмехнулся.

Конический чум шаманши стоял у самой топи. Сплошная стена лиственниц отступала, и были видны низкие звезды.

Лючеткан сказал:

- Здесь стоять надо, баё.

Ученые видели, как из чума вышла высокая женщина, а следом за ней три старушки тунгуски, казавшиеся совсем маленькими по сравнению с шаманшей. Процессия гуськом двинулась по топкому болоту.

- Бери шесты, баё. Провалишься - держать будут. Стороной пойдем, если смотреть хочешь.

Словно канатоходцы, с шестами наперевес шли двое ученых по живому, вздыхающему под ногами болоту, а кочки справа и слева шевелились, будто готовые прыгнуть. Даже кусты и молодые деревья раскачивались, цеплялись за шесты и, казалось, старались заслонить путь.

Ученые повернули за поросль молодняка и остановились. Над черной уступчатой линией леса, окруженная маленьким ореолом, сияла красная звезда.

Шаманша и ее спутницы стояли посреди болота с поднятыми руками. Потом скрывшиеся в кустарнике наблюдатели услышали низкую длинную ноту, и, словно в ответ ей, прозвучало далекое лесное эхо, повторившее ноту на какой-то многооктавной высоте. Потом эхо, звуча уже громче, продолжило странную, неземную мелодию. Баков понял, что это пела Таимба.

Так начался этот непередаваемый дуэт голоса с лесным эхом, причем часто они звучали одновременно, сливаясь в непонятной гармонии.

Песня кончилась. Ни Баков, ни Кленов не могли двинуться.

- Не кажется ли вам, что это доисторическая песнь? Не верна ли моя гипотеза о доледниковых людях? - испытующе спросил Баков.

Кленов недоуменно пожал плечами.

Днем ученые сидели в чуме шаманши. Их привел туда Илья Иванович Хурхангырь, сморщенный старик без единого волоска на лице. Даже ресницы и брови не росли у этого лесного жителя.

На шаманше была сильно поношенная парка, украшенная цветными тряпочками и ленточками. Глаза ее были скрыты надвинутой на лоб меховой шапкой, а нос и рот закутаны драной шалью.

Гости сидели в темном чуме на полу, на вонючих шкурах.

- Зачем пришел? Больной? - спросила шаманша низким бархатным голосом.

И обоим ученым сразу вспомнилась утренняя песнь на болоте.

- Вы верите только экспериментам? - прошептал Кленову Баков. - Наблюдайте, я проведу сейчас необыкновенный эксперимент. - И он обратился к шаманше: Слушай, баё шаманша. Ты слышала про Москву? Есть такое стойбище. Много каменных чумов. Мы там построили большой шитик. Этот шитик летать может. Лучше птиц. До самых звезд летать может. - И Баков показал рукой вверх. - Я вернусь в Москву, а потом полечу в этом шитике на небо. На утреннюю звезду полечу, которой ты песни поешь.

Шаманша наклонилась к Бакову - кажется, понимала его.

- Полечу на шитике на небо! - горячо продолжал Баков. - Хочешь, Таимба, возьму тебя с собой на утреннюю звезду?

Шаманша смотрела на Бакова синими испуганными глазами.

В чуме стояла мертвая тишина. Кленов потерял дар слова от возмущения. Но Баков не оглядывался на него. Он тщетно старался разгадать черты скрытого шалью лица.

И вдруг шаманша стала медленно оседать, потом скорчилась и упала на шкуру. Вцепившись в нее зубами, она принялась кататься по земле. Из ее горла вырывались клокочущие звуки - не то рыдания, не то непонятные, неведомые слова.

- Ай, баё, баё! - закричал тонким голосом старик Хурхангырь. - Что наделал, баё! Нехорошо делал, баё. Шибко нехорошо... Иди, скорей иди, баё, отсюда. Священная звезда, а ты говорил плохо...

- Разве можно задевать их верования, профессор! Что вы наделали! сокрушался Кленов.

Ученые поспешно вышли из чума. С непривычной быстротой бросился Лючеткан за оленями.

Трудно найти более миролюбивых людей, чем тунгусские лесные охотники, но Баков теперь их не узнавал. Ученые уезжали из стойбища, провожаемые угрюмыми, враждебными взглядами.

- Я не могу понять, как вы с вашим добрым сердцем могли так жестоко поступить, - едва сдерживая себя, говорил Кленов.

- Батенька мой! Мы на пороге великого открытия! Если бы мне понадобилось не только напугать старуху, но и самому умереть от разрыва сердца, я бы все равно пошел на это.

Баков всегда был таков.

В Петербурге его недолюбливали за то, что он не скрывал своих симпатий и антипатий, что называется - рубил сплеча, и во взглядах и суждениях своих был невоздержан.

- Вам нужно беречь свое больное сердце для действительно крупных научных открытий, которые ждут вас не в тайге, а в лаборатории Холмстеда! - возвысил голос Кленов.

- Дорогой мой, надо видеть связь между высказыванием Энгельса, характером взрыва в тайге и реакцией Таимбы! - сказал Баков.