Циклы 'Антимир-Восточный конвой-отдельные романы.Компиляция.Книги 15. Романы-16 - Владимир Дмитриевич Михайлов

— Это так очевидно…

— Все становится очевидным, друг мой, если удается предварительно понять процесс и должным образом сформулировать. Но история и есть, кроме всего прочего, наука формулировок. Итак, Штаты вырвались вперед. И процесс этот мог бы оказаться необратимым, если бы не одно крайне существенное обстоятельство. Догадываетесь, что я имею в виду?

— М-м…

— Объясняю. В отношениях с исламом американцы могут дойти лишь до определенного предела; перейти его им не дано. Для этого они — слишком демонстративно-христианская страна, слишком христианский народ.

Но мусульман там не так уж мало…

— Это ничего не меняет. Страна выросла, возникла на протестантской основе. Выбейте эту подпору — и она рухнет. — Он усмехнулся. — Ну а для нас, для России — пределов нет. Как сказал еще Блок — нам внятно все!

— И потому вы полагаете, профессор, что мы можем обогнать их в отношениях с Миром ислама?

— Можем? Да мы уже обогнали их!

— Разве?

— Недоверчивый друг мой! Понимаете ли вы, при каком событии вам посчастливилось присутствовать? Вижу, что нет: вы еще не осознали…

Для сравнения. Вам приходилось бывать в Штатах?

— Да. Не раз…

— Чудесно. Вы способны фантазировать?

Меня этот разговор забавлял, но я старался никак не показать этого.

— Н-ну… пожалуй, да. Конечно.

— В таком случае попытайтесь представить себе, что вы присутствуете на собрании в той великой стране — на собрании по проблеме выдвижения кандидатом в президенты мусульманина.

Я мысленно усмехнулся: аргумент был неплох. Вслух же сказал:

— Да, должен сознаться — там подобное исключено.

— Quod erat demonstrandum. А тут ведь происходит именно такое событие. И выдвигать будут не в президенты: в государи всея Руси!

— Однако выдвинуть — это только самая легкая половина дела…

Бретонский усмехнулся с видом подавляющего превосходства.

— Уважаемый журналист! — сказал он, поблескивая глазами. — Оглянитесь вокруг, посмотрите на этих людей. Вы знаете кого-нибудь из них? Хотя бы понаслышке?

Если бы я сказал «нет», профессор не поверил бы.

— Конечно, — кивнул я. — Наш журнал внимательно следит за российской политикой.

— Очень хорошо. В таком случае вам известно многое плохое и многое хорошее об этих политиках. Но единственное, в чем их невозможно упрекнуть, — в отсутствии прозорливости. А вот еще один аргумент: не кажется ли вам странным, что здесь отсутствуют представители той великой силы, какой является телевидение? Вы это заметили, не так ли? Существует самый простой ответ. Президент ОТК, Объединенных телекомпаний, — убежденный сторонник выборной власти в России. И ожидай он, что идея реставрации потерпит здесь убедительный провал — уверяю вас тут ступить было бы нельзя, не наткнувшись на камеру. Но их нет; следовательно, руководство ОТК уверено, что большинство участвующих партий выскажется за. А этого показывать оно никак не хочет.

Я на минуту призадумался. И правда: многие из этих людей, достаточно разных, имели одну общую черту — обладали отличной политической интуицией, и если они отказывались взойти на борт какого-нибудь парохода, вы могли смело держать пари на то, что судно это не дойдет до порта назначения. Ну а когда они оказывались вдруг в одной команде, что бывало крайне редко, акции этой команды следовало закупать оптом, если даже ради этого предстояло залезть в долги.

А вот то, что Бретонский сказал относительно убеждений президента ОТК, следует основательно запомнить. Телевидение нам понадобится…

И я сделал в памяти соответствующую зарубку, одновременно говоря:

— Вы меня совершенно убедили, профессор. И все же… Выдвинуть претендента — одно дело; но ведь вопрос будет решаться на референдуме, иными словами — голосовать будут массы. То есть нужно набрать минимум пятьдесят процентов плюс один голос. Можете ли вы с такой же уверенностью предсказать реакцию всего народа?

— Я бы мог, конечно. Но гораздо более убедительно сделает это… Там, в углу, видите? Духовное лицо..

— Тот, в рясе?

— Отец Николай Троицкий. Православный священник — и тем не менее принимает участие в деятельности партии, представляющей совсем иные интересы. Пикантно, не правда ли? Вот поговорите с ним.

Кем является названное духовное лицо, я прекрасно знал: недаром он находился в моем списке. Но я почел своим долгом выразить сомнение:

— Я бы с великим удовольствием, но… захочет ли он?

— Я вас представлю ему — думаю, он не станет отказываться. У нас с ним вполне пристойные отношения. Вы, кстати, никогда не интересовались теологией? А историей Церкви? Хотя об этом поговорим как-нибудь при случае — надеюсь, что он представится… (Бретонский погладил взглядом Наталью, она подчеркнуто медленно опустила глаза, и я вдруг ощутил чуть ли не приступ ревности; пришлось прибегнуть к усилию, чтобы чувство это не вырвалось наружу.) Да, поговорите с ним. Хотя сегодня тут это вряд ли удастся. Ну что же, попробуйте договориться с ним на другой день. Будет не менее интересно.

— Но может, удастся и сегодня?..

Тут я словно накаркал. Потому что не успел я закончить фразу, как в буфете начался большой скандал.

Как я потом сообразил, причиной было то, что наступил час намаза и неожиданное множество присутствующих расстелили свои хумлы и принялись молиться, не обращая внимания на звонки, возвещавшие конец перерыва.

Некоторые сочли это нарушением порядка и своего рода политической демонстрацией. В ответ раздались выкрики вроде «Ислам все равно победит — с государем или без него!». После чего возникла и потасовка.

— Уверяю вас, — грустно произнес Бретонский, ловко увернувшись от чьего-то локтя, — продолжения не будет, сейчас объявят перерыв до утра. Специально для того, чтобы не дать мне выступить. Это Изгонов гадит. Пока мы с вами философствовали, он, даю голову на отсечение, успел уже договориться с устроителями этого сборища. А, в конце концов… — Он махнул рукой с видом полного пренебрежения.

Я громко вздохнул.

— Жаль, профессор… Я очень благодарен вам за беседу. Уверен, что получится прекрасный материал. Но у меня еще два вопроса. Нет-нет, совсем крохотных, вы ответите на каждый двумя словами.

— Я, собственно, и не отказываюсь.

— Большое спасибо. Скажите откровенно: вас радует, что вы, так сказать, утираете нос Америке? Вы не любите ее?

Он склонил голову к плечу.

— Откровенно говоря — нет, не люблю.

— Почему же?

— Она раздражает мое эстетическое чувство. Слишком много всего — кроме такта и совести. Штаты ведут себя на планете, как слон в посудной лавке. Чисто вымытый и надушенный, но все же слон, полагающий, что если от его маневров, представляющихся ему грациозными, посуда рушится и бьется вдребезги, то виновата в том сама посуда: нельзя быть