Лишь бы не было войны - Владимир Булат

Потерпев поражение в Дальневосточной войне 1952 года, СССР берет реванш в искусстве, реванш если не победой, то хотя бы доблестью. За год моего здесь пребывания на трех каналах телевидения показали не менее об этой войне: сказывается отсутствие той Великой Отечественной, которая дала мощный толчок советскому искусству в моём мире. Здесь же поражение в войне с Ниппонией переосмыслено в ключе своеобразного жертвоприношения. При этом Ниппония интересует массовое сознание лишь с военной точки зрения, а ее культура и быт вновь оказываются в тени. Тропические же страны представляются, да и являются унылыми пространствами междоусобицы и разрухи, военных переворотов и средневековой бедности. Каждая из четырех держав подчеркивает именно свою созидательную роль в тропиках, а аборигенов считает недееспособными существами, которых нельзя бросить на произвол судьбы, но следует опекать и наставлять.

Когда тоталитарное общество после эпохи величественного классицизма вступает в эру благодушной инерции, перед ним встают две проблемы, от решения которых зависит само его существование - проблема восприятия окружающего мира, точнее, проблема существования в инородном окружении, и проблема молодёжной активности, которой надо дать выход, причем в благоприятном системе направлении. Первой проблемы, сделавшей нашу советскую идеологию неповоротливо эклектичной, здесь практически не существует: "заграница" не образует единого фронта, и возможные зарубежные влияния уравновешивают друг друга. Вторая проблема решена самым простым способом: жизнь каждого советского человека делится на две части революционно-романтическую и социалистическо-реалистическую, если так можно выразиться. В первые два десятилетия своей жизни человек переживает метафизическую оторванность от окружающей рутины: он герой, в пять лет он мечтает стать великим спортсменом, в десять - космонавтом, в пятнадцать танкистом. Советская культура предоставляет ему целый набор воображаемых ролей на периферии цивилизации. После двадцати лет, обычно после женитьбы, человек окончательно социализируется и конформируется. Динамичное развитие общества приводит к постоянной нехватке рабочих рук во всех сферах, и поэтому "лишние люди" отсутствуют. Три вертикали власти - советская, партийная и профсоюзная - без остатка поглощают всех честолюбивых потенциальных управленцев, а попытки правозащитных кругов привлечь на свою сторону чиновников остаются без успеха. Хотя в целом это общество интересуется жизнью каждого своего члена, личная жизнь каждого протекает в стороне от социальных процессов. "Лучше домосед, чем антисоветчик" - вполне справедливо полагают власти. Неверно думать, что в тоталитарном обществе отсутствует плюрализм. Просто расхождения во мнениях со стороны кажутся минимальными. К примеру, споры кейнсианцев и неоконсерваторов в американской экономической науке кажутся советским экономистам бессодержательными, поскольку оба направления признают основой экономики спекулятивный рынок товаров и услуг, а те же американцы считают споры сторонников колхозов и совхозов столь же бессодержательными, поскольку в обеих концепциях развития сельского хозяйства отсутствует свободная продажа земли.

Безрелигиозность советских людей почти стопроцентна. И, действительно, подобно тому, как не стоит доверять россказням опоздавших к перестройке фантазеров, что они еще с двух лет в годы застоя вели тотальную борьбу с коммунизмом, не стоит принимать на веру рассказы о скрытой многомиллионной религиозности в советское время. Среднестатистический советский человек если и суеверен, то его естественнонаучное мировоззрение непоколебимо. Доверие к науке безгранично, а фигура ученого - жреца науки - сакральна.

Как-то раз я спросил Вальдемара:

- И что же нам - там - теперь делать?

Он, кажется, впервые надолго задумался, а потом сказал:

- Думаю, уже поздно что-либо делать. Если все то, что ты рассказываешь, верно, я бы и цента не дал за всю вашу страну... Правда, еще есть надежда... Все преступные элементы переловить, собрать в одном месте и раздать им ножи - пусть, наконец, "разберутся" до последнего. Проституток и всех женщин, которые жить не могут без западной цивилизации, заразить СПИДом и под видом жертв политических репрессий депортировать в США. Туда же депортировать гомосексуалистов, дебилов, правозащитников, чеченцев и журналистов. Согласен, это жестоко, но если вы не сделаете этого, через 50 лет такой страны, как Россия, не будет. Надо ввести смертную казнь за аборт, возродить крестьянскую общину, воспитывать в надлежащем духе детей - только так вы можете спасти страну. (Кстати, скажу по секрету - по большому секрету - в госбезопасности разрабатывается операция по проникновению в ваш мир и радикальному изменению ситуации - как только мы освоим технику перехода в параллельные миры.)

По большому счету, жизнь в Советском Союзе гораздо лучше, чем в России демократической.

АВЕНТЮРА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ,

в которой я возвращаюсь.

Вот как решительны и быстры были древние в своих поступках.

Исе моногатари.

Последний день 1996 года был ясным и морозным. Вальдемар в кругу семьи (я имею в виду Виолу) встречал Новый Год дома, а я - тоже Вальдемар - был на шумном праздненстве, устроенном его сослуживцами по училищу МВД. Таким образом, Вальдемар был вездесущ. На празднестве меня опять ужасно напоили: к нам устроился работать новый преподаватель раухертехники, и все выпили с ним на брудершафт по бокалу(!) водки. По телевизору в "Голубом огоньке" выступал Эрнст Юнгер - столетний старец, посетивший на склоне лет столь любимую им страну.

6 января, как только закончились новогодние выходные, я отправился вместо Вальдемара перерегестрировать его читательский билет в Публичной библиотеке. На мне был полувоенного покроя немецкий китель, и поэтому регистраторша-еврейка категорически отказалась меня обслуживать. Я сделал запись в книгу жалоб и ушел. На обратном пути купил большой словарь "Народы мира" за 12 рублей 20 копеек.

20 февраля - год спустя после моего появления в этом мире - мне неожиданно захотелось побывать на том самом месте. Я оделся и незаметно вышел из дому. Троллейбус № 45 пришел через три минуты, и я доехал до Московского проспекта. В книжном магазине я приобрел две брошюры - "Основные направления социально-экономического развития СССР в ХIV пятилетке" и "Редкие виды фауны Теребердинского заповедника". У меня осталось 13 рублей 28 копеек. Я пересек площадь с роскошным дворцом райсовета и райкома и оказался поблизости еловой рощицы со стороны улицы Типанова. Там передо мной образовалась сияющая воронка, в глубине которой я увидел образ моего параллельного мира. Там был тот же самый день, в котором я покинул свой мир. Круг замкнулся. Я имел право выбора, и я сделал его. Я переступил границу миров. Я уже знал, что надо делать.