Физическая невозможность смерти в сознании живущего. Игры бессмертных (сборник) - Юрий Алкин

Два дня прошли как в тумане. Вначале я пробовал писать, но после нескольких часов бессмысленного сидения за столом понял, что в таком состоянии ни о каком писании не может быть и речи. Пытался размышлять об эксперименте и его вероятном успехе, но бросил и это. Восьмая приковывала к себе все мои мысли.

Снова и снова я возвращался к этому вопросу: вдруг это действительно она? Все ее взгляды, слова, действия – все, что я считал проявлением коварства, обретало теперь совсем другой смысл. Она не ждала моих промахов – она хотела понять, кто скрывается под маской Пятого. Она не расставляла мне ловушки – всего лишь пыталась намекнуть о себе. Она не была удачливой конкуренткой – она была самой Мари! Я вызывал в памяти каждый разговор, каждую мелочь и не находил ничего, что противоречило бы этому простому утверждению.

Я забыл обо всем. Драгоценный, бесценнейший дневник Пятого был небрежно брошен в ящик. Что значил он, если моя Мари живет в соседней комнате! Неужели каждый день я разговаривал с ней, считая, что говорю с коварным врагом? И пока она раз за разом пыталась сказать мне о своем присутствии, я с упрямством истинного параноика видел в ней одну лишь угрозу?

В какую-то минуту я уже был готов бросить все и мчаться к Восьмой с четким недвусмысленным вопросом. Но наваждение проходило, и я снова начинал сомневаться. Могу же я ошибаться? Ведь даже сейчас ее поведение можно истолковать как коварное. Все факты отлично поддаются любой интерпретации.

Задай я ей сейчас такой вопрос – я собственными руками разорву свой контракт. Хорошо героям любовных романов: им всегда сердце подсказывает, как поступить в сложной ситуации. Мое же сердце равнодушно билось, оставляя привилегию принимать решения одуревшему от своих выводов мозгу.

При встречах с Восьмой мне приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не выдать своего волнения. Иногда мне казалось, что я узнаю Мари, ее голос, жесты. Но наваждение проходило, и через несколько минут передо мной снова оказывалась та хитрая, вероломная женщина, от которой не стоит ожидать ничего, кроме подвоха. Я чувствовал, что долго так продолжаться не может. Мне было необходимо узнать ответ.

– Мольберт? Картина?

– Нет, он имеет в виду большую книгу!

– Книги не бывают таких размеров.

– Тогда что это?

– Не знаю, но только это не книга.

– Дверь? Я угадал: это дверь!

– Почему ты так думаешь?

– Он кивнул.

– Он не кивал.

– Нет, кивнул. Первый, правда ты кивал?

– Видишь, он качает головой.

– Но я точно видел, что он кивал.

– Какая разница, кивал или нет, если сейчас он это отрицает?

– Первый, зачем ты кивал?

– Это полка?

– Зачем ты кивал?

– Первый, перестань нас мучить. Что ты пытаешься показать?

Разделившись на две команды, треть населения мира коротала время за нехитрой игрой. Игрок должен был показать своим товарищам фразу или слово, загаданное ему командой противников. Сложность заключалась в том, что слова надо было именно показывать. Первый, откровенно лишенный мимического дара, уже довольно долго запутывал свою команду, рисуя в воздухе какой-то загадочный прямоугольник. В другое время я бы наверняка позабавился: эти бедняги просто сходили с ума, пытаясь разгадать, что показывает их неуклюжий товарищ. Но сейчас мне было не до забав. Рядом, заливаясь смехом, сидела Восьмая. Вдруг она замолчала, как бы прислушиваясь к чему-то, а затем засмеялась опять, но теперь как-то сдержаннее. «Меньше эмоций», – вспомнил я.

Больше всего мне сейчас хотелось узнать правду. Но как это сделать? Я перебирал один способ за другим, но все они казались слишком опасными. Как дать ей понять, кто я такой? И как узнать, кто она такая? Я перебирал разные способы, один изощреннее другого, но ни один из них не был достаточно хорош. Нужен был намек, понятный только ей, нужен был ответ, который не мог дать никто другой.

Тем временем благодаря титаническим усилиям Первого (или, скорее, несмотря на них) противники догадались, что прямоугольник должен был обозначать зеркало. Восьмая повернулась ко мне.

– Еще немного, и они разгадают все предложение. Надо бы подумать над следующей фразой. Есть идеи?

Она вопросительно перевела взгляд на сидевшего слева от меня Четырнадцатого.

– Ваша очередь думать, – отозвался тот. – И так две последние фразы предложил я. Теперь мне пора отдохнуть.

И решение неожиданно пришло само собой. Вспоминая давнюю-давнюю беседу в уютном кафетерии, я выговорил:

– У меня есть одна: «Не поработав, нельзя отдохнуть». Как тебе?

Восьмая посмотрела на меня с улыбкой.

– Неплохо, но, по-моему, слишком легко, – ответила она без малейшей задержки. – Только слово «поработав» будет сложно показать. Но в целом они с этим справятся быстро.

Я перевел дух. Все, это не она. Конец наваждению. И надеждам.

– Слишком просто, – авторитетно подтвердил Четырнадцатый.

«Тебя-то кто спрашивает?» – мысленно огрызнулся я.

– А что вы скажете о таком варианте, – спросила не-Мари, глядя на него. – «Чтобы переварить знания, надо поглощать их с аппетитом»?

– По мне, так немного заумно, – донеслось слева, – а впрочем, сойдет. В этих словах что-то есть. Пятый, а ты что думаешь?

Пятый повернулся к Восьмой.

– Мне нравится, – одобрительно хмыкнул он. – В меру сложно и изящно. Я ждал от тебя чего-то подобного. А потом мы еще им загадаем «Аппетит приходит во время еды».

– Нет, – протянул Четырнадцатый, – это будет слишком очевидно. Не стоит.

– Не стоит, – с улыбкой согласилась Восьмая.

Пятый беззаботно пожал плечами.

– Не стоит так не стоит. Действительно, эти фразы слишком связаны одна с другой.

А под маской Пятого с дикими радостными криками метался Андре.

В эти дни я понял, что имел в виду человек, который первым сказал «душа поет». Моя душа не просто пела – она заливалась радостными трелями, позабыв обо всем, что волновало ее совсем недавно. Даже открытие, пришедшее со страниц дневника, не вызывало теперь ни малейшего интереса.

Зрителю больше чем двадцать пять? Нас обманули? Ну и что? У них, может быть, есть практические результаты? И что с того? Мне еще нет тридцати. И неподалеку живет Мари…

Я и сам не подозревал, до какой степени успел влюбиться в нее. Она была здесь. Она была рядом. Она пыталась распознать меня, следовательно, я был ей небезразличен. Стоило мне подумать об этом, как на моем лице расцветала улыбка, непонятная никому из окружающих. К счастью, улыбками без всякого повода удивить здешних обитателей было трудно.

За три дня я повстречался с Мари считаные разы, но ее образ не покидал меня ни на минуту. Порой я не мог понять, вспоминается мне ее прежнее или нынешнее лицо, но даже не пытался разобраться в этом. Мельчайшие детали возникали в памяти и напоминали о ней. Смех, тонкие пальцы на моей руке, задумчивый взгляд, мимолетный поцелуй в коридоре. Я поднимался по утрам с одной-единственной целью – провести как можно больше времени с ней. Если мне не представлялась возможность поговорить с ней, я старался хотя бы слышать ее голос. Если, не вызывая подозрений, нельзя было сделать и этого, прикладывал все усилия, чтобы хоть бы увидеть ее. Теперь мои дневные маршруты всегда увеличивали шансы на нашу встречу; места, которые я занимал, теперь всегда повышали вероятность того, что наши глаза встретятся. Это была томительная и сладкая одержимость.