Погибшая страна - Г. Берсенев

«… Тебя принесли сюда несколько дней тому назад. Вероятно, тебя захватили тоже во время войны. Когда тебя сюда принесли, ты показалась мне бездыханной. После двух суток сна ты очнулась. Черные про тебя говорили, будто ты славишься своей ученостью и что они полонили тебя во время твоей болезни… Ты будто страдаешь поражением памяти!..»

Прочитав дощечки, Гонда бессильно опустила руки. Неужели действительно память изменила ей?

Да, взгляд ее блуждал рассеянно по сторонам, растерянный вид говорил о том, что она никак не может собраться с мыслями. Пробудившаяся природа доисторического человека не могла взять верх над тем, что она представляла собою в данный момент. Девушка чувствовала инстинктом, что то, что она видела, слышала, осязала вокруг себя, было неизвестно ей раньше, ново для нее. Словно бы только с этой минуты для нее начиналась жизнь.

Некоторое время она была как бы в забытьи, затем наконец очнулась. А когда пришла в себя и увидела Ибрагимова, он показался ей ближе всего на свете, потому что первые ее впечатления по пробуждении были связаны с ним: в его лице гондванка видела человека, на которого она могла положиться, который ее поддержал в первый момент и, безусловно, поддержит и впредь.

В ее голове возник уже целый ряд представлений, которые она могла считать по сравнению с незаполненными страницами других жизненных ощущений уже известными ей. Взять хотя бы ту же мегалистическую пещеру, обстановку, лес…»

Некоторые предметы будоражили ее нетронутую память: где-то под спудом новых переживаний таились когда-то испытанные, но выдохшиеся ощущения.

Почему больше всего тревожит ее вид моря? Почему знакомым представляется оно ей? Почему земляничное дерево, махровые серебристо-полынные папоротники кажутся ей знакомыми, виденными, а вот впечатление от густолистого ясеня или пахучих мимоз кажется чуждым?

Раздвоенность захватила Гонду с первых шагов в заповеднике.

Ибрагимов понял ее состояние. Он прикоснулся к ее руке, невольно вздрогнув, так как это было первое прикосновение к пробудившейся гондванке. Он помог девушке дойти до ее ложа.

Напрягая всю волю, она пыталась ответить себе на вопрос: почему же в одних предметах она инстинктом находит элементы чего-то родственного! Почему же эти начала отсутствуют во всем остальном?

Под вечер, после завтрака, они собирали фрукты. Девушку поражало все, что встречала она в заповеднике. Однако это надолго не останавливало ее внимания, так как она узнала, что место, в котором она находится, далеко отстоит от ее родины; поэтому было вполне естественным резкое отличие природных условий, подмечавшееся ею на каждом шагу. Утомившись, Гонда расположилась на ступенькообразном выступе скалы. Вдали открывался пустынный морской простор. Едва заметными веерами кружились над водой бакланы да стаи дельфинов играли на солнце. Со скалы невозможно было определить ни их размеров, ни формы…

Женщина тоскливо смотрела на синюю дымку горизонта, на вырезающийся в небе бледный серп луны. Глаза ее говорили о той упорной работе, которую совершал в это время ее мозг. Страстное желание что-то припомнить, что-то разгадать, усвоить сквозило в ее опечаленном взоре. Впрочем, такие попытки были бесполезными: центр, управляющий памятью, был ослаблен поражающей дозой неотоксина.

Совершавшему операцию Ибрагимову было и жаль девушку и вместе с тем он был рад, видя, как пунктуально, точно подтверждались расчеты ученых на неотоксин, примененный ими к человеку в виде первого опыта. Ибрагимов всматривался в морскую даль. Опасения за случайное появление современного катера или парохода вселяли в него тревогу.

Хотя километров на пятнадцать от берега «Атоса» морские воды считались запретной зоной, мало ли какие бывают случайности? Ученый стремился увести Гонду отсюда как можно скорее, но она не хотела расставаться с мечтательностью и по прежнему любовалась морем.

Наконец она поднялась. Вопреки его ожиданию она не пошла к пещере. Девушка подошла к красовавшейся невдалеке канарской сосне и, встав в тени ее кроны, вновь погрузилась в созерцание. Она прижалась, к стволу и обняла его, видя в знакомой кроне родное. С увлажненных глаз сорвалась одинокая слеза и застыла на смуглой щеке. И вдруг далеко-далеко, где сливается голубовато-белесый горизонт с ярко-синей кромкой воды, под изодранными перистыми облаками всплыл сизый дымок парохода. Он распластался туманной лентой над водной поверхностью и с каждой минутой становился яснее и гуще. Встревоженный Ибрагимов дальше не мог терпеть. На захваченной аспидной дощечке ученый поспешно вычертил несколько фраз:

«Мы оставили пищу неубранной. Могут набежать звери, налететь птицы и растащить ее. Надо торопиться!..»

Последней фразы она не поняла; на лице ее запечатлелась вопросительная улыбка. Ибрагимов жестами стал об’яснять ей, чего не мог передать в письменной форме. Наконец они торопливо направились к жилищу. Ибрагимов был удивлен не менее спутницы, когда они в действительности отметили невероятные опустошения. Десятки птиц с тревожным криком взвились над пещерой. В ущелье скользнула рыжая тень. На каменных плитах остались следы зверей. Длинной строчкой тянулись они за скалы.

Уже вечерело. Противно кричали шакалы… Это они отпечатали мелкие мокрые пятерки. В бешенстве Ибрагимов бросился по их следам. Гонда последовала за ним. Она увидела, как ученый схватил несколько бронзовых орудий и как потом он с ожесточением пустил их в удирающих животных. Из ее груди вырвался крик сожаления. Ученый понял свою опрометчивость: он не должен был метать в вороватых карликов бронзовые орудия. У древних ценились они на вес человеческой жизни. Своим поступком демонстрировал он полную их бесценность… для современного нам человека…

Дни протекали, похожие друг на друга, загруженные заботами и занятиями. Они обучали друг друга каждый своему языку. Вскоре у каждого образовался довольно солидный словарь. Ибрагимову плохо удавался гортанный гондванский акцент, а выговор современный — Гонде. Ежедневно под видом охоты известной ему одному тропой ученый спускался в долину. Там он встречался с коллегами с «Фантазера», докладывал о своих достижениях, передавал переписку на аспидных досках. И по мере того, как он приобретал от гондванки знание древнего языка, остальные ученые имели возможность также изучить их, тем более, что спрятанные диктофоны, фонографы и патефоны с исключительной чистотой записывали произношение, интонацию, передавали своеобразный гортанный призвук.

Возвращаясь с добычей, Ибрагимов обычно приносил с собою и предметы современного производства. Знакомство Гонды с позднейшей культурой росло, ширилось ее представление о племени, во власти которого находилась она теперь. Все чаще и чаще просилась она на охоту. Ученый всегда отклонял ее просьбы.